Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Затонувший музей
Есть сокровища и потоньше в Средиземноморье, ожидающие в пределах досягаемости лёгких. Она — мать цивилизации, море, опоясанное древнейшими культурами, музей под солнцем и брызгами. Величайшие подводные открытия, на наш вкус, — это обломки дохристианских кораблей на дне. Дважды мы посещали античные крушения и добывали богатства ценнее золота — искусство и артефакты древних времён. Мы обнаружили ещё три таких судна, ожидающих подъёма.
Ни одно грузовое судно античности не сохранилось на суше. Викингские корабли, найденные погребёнными в земле, и прогулочные баржи императора Траяна, поднятые при осушении озера Неми в Италии, — великолепные свидетельства некоммерческих судов древности, но о торговых кораблях, сводивших народы вместе, известно мало.
Первая моя зацепка к античным кораблям появилась в бухте Санари, где сорок лет назад рыбак поднял бронзовую носовую фигуру. Он умер до того, как я приехал в Санари, и мне так и не удалось узнать, где он её нашёл.
Годы спустя Анри Бруссар, руководитель Подводного альпинистского клуба Канн, поднялся из погружения с аквалангом с греческой амфорой. Изящный двуручный глиняный кувшин был грузовой тарой античности, использовавшейся для вина, масла, воды и зерна. Грузовые суда Финикии, Греции, Карфагена и Рима перевозили тысячи амфор в стеллажах в трюмах. Дно амфоры коническое. На суше её втыкали в землю. На корабле она, вероятно, вставлялась в отверстия в грузовых стеллажах. Бруссар сообщил, что видел груду амфор на глубине шестидесяти футов (18 м). Он не догадался, что это указывает на кораблекрушение, потому что корабль был полностью погребён.
Мы ныряли с «Эли Монье» и нашли амфоры — разбитые и разбросанные на слое спрессованного органического вещества в пыльном сером ландшафте водорослей. Мощным всасывающим шлангом мы прорыли туннель в поисках корабля. Сотня амфор вышла из шахты, большинство из них — с пробками на месте. На нескольких сохранились восковые печати с инициалами древнегреческих виноторговцев.
Несколько дней мы откачивали ил и амфоры. На глубине пятнадцати футов (4,6 м) мы наткнулись на дерево — палубный настил грузового судна, одного из двух древних грузовых кораблей, когда-либо найденных. Мы не были оснащены для полномасштабных спасательных работ, и наше время было ограничено. Мы ушли с амфорами, образцами дерева и знанием уникального гидроархеологического объекта, который ожидает относительно простой раскопки. Мы верим, что корпус сохранился и может быть поднят целиком. Что мог бы рассказать этот обломок о кораблестроении и международной торговле далёкого прошлого!
Об античных кораблях мы знаем по крохам из фресок и росписей на вазах и можем строить довольно обоснованные догадки о науке их мореплавателей. Их грузовые суда были короткими и широкими и, вероятно, не могли ходить против ветра. Немногие существовавшие маяки были кострами, горевшими на берегу, и не было никаких маяков или буёв на скалах и отмелях. Капитаны, должно быть, ненавидели терять землю из виду и всегда старались становиться на якорь на ночь. Лоцманы, должно быть, унаследовали знания поколений, чтобы рисковать, отправляясь в плавание на корабле. Обречённые держаться у берега, корабли становились жертвами внезапных средиземноморских штормов и коварных скал. Большинство из затонувших, следовательно, должно было пойти ко дну на относительно мелководных прибрежных глубинах, в пределах досягаемости ныряльщиков. Морские сражения и пиратство увеличивали число крушений на малых глубинах. Я верю, что сотни античных корпусов сохранились в доступном иле.
Корабль, затонувший на глубине менее шестидесяти футов (18 м), вероятно, исчез, рассеянный действием приливов и течений, но если он лёг глубже, то покоится в спокойном музее дна. Если корабль упал на каменистое ложе и не мог быть полностью поглощён, его одолевала бурная жизнь моря. Водоросли, губки, гидрозои и горгонарии обволакивали его. Голодная фауна искала пищу и убежище в обломках. Поколения моллюсков умирали и пережёвывались другими животными, извергавшими песок и ил, которые накапливались по мере разрушения остова. Спустя столетия одновременные действия обволакивания и поглощения достигали общего уровня, и морское дно заживало, оставляя, быть может, лишь шрам.
Ныряльщику нужен натренированный глаз, чтобы заметить признаки такого крушения — лёгкую аномалию контура дна, камень необычной формы или изящный изгиб заросшей водорослями амфоры. Амфоры Бруссара, должно быть, были палубным грузом. Амфоры в трюме оказались бы погребены вместе с кораблём. Многие античные корабли были утеряны без следа, когда ныряльщики за кораллами или губками, не зная, что амфоры указывают на корабль внизу, убирали кувшины, не отмечая их местонахождение.
Неоспоримы были признаки единственного другого классического грузового судна, когда-либо найденного, — Махдийского арго. Это название неточно; у корабля не было рядов вёсел; это было чисто парусное судно, специально спроектированное для перевозки невероятного для своего времени груза — по меньшей мере четырёхсот тонн. Махдийское арго было построено императорскими римлянами почти две тысячи лет назад с прямой целью разграбления художественных сокровищ Греции. Наша находка этого арго стала кульминацией археологической детективной истории.
В июне 1907 года один из гномоподобных греческих ныряльщиков, которые рыскают далеко и глубоко по Средиземноморью, искал губки у Махдии на восточном побережье Туниса, когда на глубине ста двадцати семи футов (39 м) он обнаружил ряд за рядом огромные цилиндрические предметы, наполовину погребённые в иле. Он сообщил, что дно усеяно пушками.
Адмирал Жан Бам, командующий французским тунисским военно-морским округом, отправил водолазов в шлемах на расследование. Объекты представляли собой шестьдесят три пушки, лежавшие в видимом порядке разбросанным овалом на морской равнине, вместе с другими крупными прямоугольными формами. Все были густо покрыты морскими организмами. Водолазы подняли один из цилиндров. Когда организмы удалили, обнажилась мраморная каннелюра. «Пушки» оказались греческими ионическими колоннами.
Альфред Мерлен, правительственный директор древностей в Тунисе, отправил новости знаменитому археологу и искусствоведу Саломону Рейнаку. Рейнак побудил меценатов профинансировать спасательные работы. Двое американцев подписались: экспатриант, именовавший себя герцогом Луба по папскому патенту, и Джеймс Хейзен Хайд, пожертвовавший 20 000 долларов. Рейнак не гарантировал результатов, но Хайд был готов поддержать предприятие. Экспедицией руководил лейтенант Тавера, который нанял опытных гражданских водолазов из Италии и Греции, оснащённых новейшими водолазными костюмами со шлемами.
Глубина представляла серьёзную проблему на том этапе развития водолазной техники. В тот год Комитет Королевского флота по глубоководным погружениям разрабатывал первые таблицы ступенчатой декомпрессии для работ до ста пятидесяти футов (46 м), о которых Тавера ещё не знал. Несколько водолазов были так тяжело поражены кессонной болезнью, что уже никогда не могли работать. Трудная и опасная операция продолжалась пять лет.
Арго было музеем античной скульптуры. Оно содержало не только капители, колонны, плинты и горизонтальные элементы ионического ордера, но и резные кратеры, или садовые вазы, высотой в человеческий рост. Водолазы нашли мраморные статуи и бронзовые фигуры, разбросанные по дну, словно палубный груз, рассыпанный, когда корабль сползал боком вниз, как падающий лист.
Мерлен, Рейнак и другие эксперты приписали искусство Афинам первого века до н. э. Они полагали, что арго затонуло около 80 г. до н. э., перевозя систематически собранную добычу римского диктатора Луция Корнелия Суллы, разграбившего Афины в 86 г. до н. э. Свидетельства указывали, что архитектурные элементы составляли цельный сборный храм или роскошную виллу, которую комиссары Суллы по искусству разобрали в Афинах для отправки в Рим. Корабль сильно отклонился от курса на пути из Греции в Рим — нередкая проблема неуклюжих парусных судов той эпохи.
Достаточно предметов искусства было поднято, чтобы заполнить пять залов музея Алауи в Тунисе, где их можно увидеть и сегодня. В 1918 году спасательная операция была прервана, когда иссякла финансовая помощь.
Мы впервые услышали об арго в 1948 году, когда проводили подводное археологическое исследование предполагаемой затонувшей торговой гавани древнего Карфагена. Предыдущим летом военно-воздушный генерал Верну, командовавший в Тунисе, лично сделал любопытные аэрофотоснимки мелководья у Карфагена. Сквозь прозрачное море просматривались отчётливые геометрические формы, поразительно напоминавшие молы и бассейны торговой гавани. Снимки изучил отец Пуадебар, учёный-иезуит, также бывший капелланом ВВС. Он находил подводные остатки портов Тира и Сидона в начале двадцатых годов и горел желанием исследовать карфагенскую находку.
Отец Пуадебар поднялся на борт «Эли Монье», и мы взяли команду из десяти ныряльщиков для обследования гавани. Мы не нашли никаких следов каменной кладки или рукотворных сооружений, и для проверки наших выводов мощный земснаряд прорыл траншеи через «гаванные» структуры. В выемках не оказалось следов строительных материалов.
Затем в тунисских архивах и в музее Алауи мы наткнулись на историю Махдийского арго. Монографии Мерлена и отчёт лейтенанта Таверы убедили нас, что на месте крушения осталось ещё много сокровищ. Меня пробрала дрожь, когда я наткнулся на имя адмирала Жана Бама: он был дедом моей жены. Когда мы нашли чёткие подробные рисунки Таверы с пеленгами места крушения, мы отправились за ним.
Мы стояли на якоре у берега в ослепительном воскресном утреннем солнечном свете, изучая рисунки. Было три изображения ориентиров, которые можно было совместить, чтобы вывести нас прямо на арго. Первым створом был замок, видимый сквозь каменный контрфорс в разрушенном волноломе. Мы увидели замок сразу, но у обрушенного волнолома было четыре пирса, которые можно было выстроить с ним в линию.
Вторым пеленгом нужно было совместить небольшой куст на дюнах с гребнем холма. За тридцать пять лет, прошедших с тех пор, как Тавера нарисовал одинокий куст, вокруг него вырос настоящий лес. Последней зацепкой было изменение цвета отдалённой оливковой рощи, выстроенной в линию с мельницей на переднем плане. Мы щурились в бинокли, пока глаза не заболели, но мельницы не увидели. Мы отпускали нелестные замечания в адрес лейтенанта Таверы, ныне покойного адмирала, и желали, чтобы он изучал картографию карт сокровищ у Роберта Льюиса Стивенсона.
Мы сошли на берег искать развалины мельницы. Загрузили грузовик деревянными балками и муслином, чтобы соорудить сигнальный маяк на месте. Мы ездили вверх и вниз по пыльной дороге, расспрашивая местных жителей. Никто не помнил мельницу, но кто-то предположил, что старый евнух может знать. Мы нашли его ковыляющим по дороге — высохшего восьмидесятилетнего старика с лысой головой и пушистыми белыми бакенбардами. Трудно было представить его таким, каким он когда-то должен был быть — холёным и гордым фактотумом гарема из «Тысячи и одной ночи». Его пустые глаза зажглись обнадёживающе. «Мельница? Мельница? — проскрипел он. — Я отведу вас к ней».
Неся снаряжение, мы шли за ним несколько миль по пересечённой местности к груде щебня. Мы поспешили соорудить маяк. Старик выглядел озабоченным и пробормотал мне: «Я помню ещё одну мельницу дальше». Он привёл нас ко второй груде камней. Пока мы с болью взирали на неё, он вспомнил ещё одну разрушенную мельницу. Побережье Махдии, казалось, было кладбищем ветряных мельниц.
Мы вернулись на «Эли Монье» и устроили совет. Мы решили применить максимум возможностей поисковой техники с аквалангом, чтобы заново обнаружить крушение, как если бы мы ничего не знали о его местонахождении. Это было не слишком большим преувеличением. У нас было два факта: крушение находилось где-то рядом и лежало на глубине ста двадцати семи футов (39 м). Эхолот показал, что дно почти ровное, с небольшими колебаниями глубины. Мы крейсировали, пока не нашли участок с глубиной, наиболее близкой к промерам Таверы.
На морском дне мы разложили стальную проволочную сетку, покрывавшую сто тысяч квадратных футов (9 290 м²). Она была устроена наподобие американского футбольного поля, увеличенного более чем вдвое, с пятьюдесятью футами (15 м) между каждой поперечной линией. Целью подводной игры было для ныряльщиков плавать взад-вперёд вдоль полос, осматривая местность справа и слева в поисках признаков крушения. Нам потребовалось два дня, чтобы прочесать сетку. Мы бы нашли и часы, обронённые на поле. Но в нашей сети не было римского грузового корабля.
Лейтенант Жан Алина предложил спуститься на подводных санях. Мы буксировали Алина по окраинам сетки. Он не нашёл ничего. Так прошёл пятый бесплодный день охоты за арго. Той ночью мы проявили отчаяние, решив искать ближе к берегу.
На следующее утро коммандант Тайе отодвинул сани в сторону и предпочёл, чтобы его буксировали на лотлине вспомогательным судном. За время наших кампаний против непокорного моря, кажется, именно то утро было самой низкой точкой — шестой день неудачи. Я мысленно сочинял рапорт своему начальству в Тулон, объясняющий, почему мне пришлось задействовать два военных корабля и тридцать человек на неделю на крушении, поднятом ещё в 1913 году. Отец Пуадебар начинал напоминать мне разгневанного адмирала.
Вахтенный крикнул. На солнечной воде подпрыгивала крошечная оранжевая пластиковая точка — личный сигнальный буй, который Тайе носил на поясе. Когда маленький буй всплывает, это значит, что ныряльщик отметил что-то важное. Тайе вынырнул, вырвал загубник и закричал: «Колонна! Я нашёл колонну!»
Старые записи указывали, что одна колонна была оттащена от места крушения и брошена, когда работы прекратились. Арго было нашим. Мы зашли в Махдию на ночь и открыли шампанское для всей команды. То, что произошло в бистро в тот вечер, проливает свет на проблему команды, нашедшей подводное сокровище. Город гудел от новости, что мы нашли легендарную золотую статую галеры — мифический объект, почитавшийся местными жителями треть столетия. Изъеденная моллюсками колонна Филиппа превратилась в целое состояние золота. Почитатели толпились на борту, поздравляя нас.
Мы начали работу на рассвете. Дюма и я спустились и нашли основное место крушения. Оно совсем не походило на корабль. Пятьдесят восемь оставшихся колонн были смутными цилиндрами, покрытыми толстыми одеялами растительности и животных. Они лежали вбитые, сплющенные в илистое основание. Мы напрягли воображение, чтобы вызвать образ корабля. Должно быть, в своё время это было чудовищное судно. Промеры лентой по распределению колонн обрисовали корабль длиной, возможно, сто тридцать футов (40 м) и шириной сорок футов (12 м) — вдвое больше водоизмещения «Эли Монье», висевшего в небе над нами.
Арго лежало на голой равнине из ила и песка, простиравшейся за горизонт в прозрачные глубины. Это был оазис для рыб. Крупные каменные окуни плавали в затонувшем музее. Мы заметили, что на колоннах не росло коммерческих сортов губок. Похоже, дотошные греческие ныряльщики за губками нашего времени собрали их все. Возможно, они также подняли мелкие предметы искусства — как запоздалое патриотическое возвращение римской добычи.
Перед нами стояла полупромышленная спасательная операция. Мы были наследниками великих достижений водолазной науки со времён, когда храбрые люди Таверы осмелились приблизиться к крушению, и у нас, по сути, был набор уникальных водолазных таблиц, недавно разработанных под руководством лейтенанта Жана Алина. Они предназначались для работы с аквалангом, при которой люди могли спускаться и быстро возвращаться в серии коротких погружений, не накапливая азотного насыщения, свойственного продолжительным одиночным погружениям. Новейшие водолазные таблицы для человека, которому предстояло работать сорок пять минут на глубине арго, требовали возвращения ступенями для декомпрессии. Он должен был остановиться на четыре минуты на глубине тридцати футов (9 м), перейти на двадцать футов (6 м) и провести двадцать шесть минут, а затем остановиться ещё на двадцать шесть минут на десяти футах (3 м), перед тем как всплыть.
На возвращение с трёхчетвертного погружения уходил почти час. График Алина, напротив, отправлял человека на три пятнадцатиминутных погружения, чередуемых трёхчасовыми периодами отдыха. Автономному ныряльщику требовалось всего пять минут ступенчатой декомпрессии на десяти футах (3 м) после третьего погружения — одна двенадцатая времени декомпрессии водолаза.
Чтобы теория Алина работала для эффективной атаки на римский корабль, команды из двух человек должны были спускаться и подниматься по жёсткому расписанию. Нельзя было ожидать, что они будут сверяться с собственными наручными часами. Мы придумали «часы-ружьё»: стрелок на палубе стрелял в воду через пять минут после их спуска, затем через десять минут и давал три выстрела на пятнадцатой минуте как императивный сигнал к всплытию. Ударное воздействие пуль отчётливо слышалось на месте крушения.
В первый день я увидел, как ныряльщик всплывает, держа в руке маленький блестящий предмет, и моё сердце подпрыгнуло — мы надеялись найти греческие бронзы. Это оказалась всего лишь пуля от «часов-ружья». Дно покрылось ими. Было бы забавно спрятаться за колонной, когда следующий ныряльщик за губками подкрадётся вниз и увидит дно, сверкающее золотом.
Расписание оказалось под угрозой и из-за того, что «Эли Монье» сильно раскачивался на ветру и течении с одного якоря, так что ныряльщикам приходилось преодолевать длинные непредсказуемые диагонали по пути к работе — потеря времени и сил. Дюма вытащил на палубу в стропах груду разного докового металлолома, который он раздобыл, — ржавые болты от балок и куски листового железа. Ныряльщики смеялись над мальчишеской простотой решения Диди. Держа пятнадцатифунтовый (6,8 кг) лом у живота, ныряльщик мог камнем уходить вниз, используя своё тело как подводное крыло для управления наклонным скольжением. Он мог подойти к крушению с любого направления, регулируя балласт. Мог скользить, соскальзывать боком или пикировать; прибыть отдохнувшим и бросить свой железный проездной билет.
Диди послушно подчинялся «часам-ружью», пока однажды, поднимаясь после третьего погружения, не заметил что-то завораживающее. Солнце ещё освещало дно. Дюма не удержался от молниеносного нырка. Он не нашёл ничего интересного и вернулся. За ужином он пожаловался на боль в плече. Мы немедленно похитили его, заперли в декомпрессионной камере на палубе и установили внутреннее давление в четыре атмосферы. Мы не могли рисковать кессонной болезнью, которая может поразить ныряльщика спустя некоторое время после всплытия. Из декомпрессионной камеры был телефон, соединённый с громкоговорителем в комнате отдыха водолазов. После ужина Дюма взял микрофон и передал тираду против товарищей по кораблю, которые морят товарища голодом. Мы выдерживали его в камере час. Это был единственный раз, когда мы использовали декомпрессионную камеру в наших погружениях.
Мир арго был сумеречно-голубым, в котором плоть приобретала зеленоватый оттенок замазки. Далёкое солнце поблёскивало на хромированных регуляторах, вспыхивало на оправах масок и серебрило наши выдыхаемые пузырьки. Светлое песчаное дно излучало отражённый свет, достаточно яркий, чтобы снимать цветное кино о работающих ныряльщиках. Я полагаю, это был первый цветной фильм, снятый на такой глубине.
Афинские мраморы были тёмно-синими формами, размытыми одеялами морской жизни. Мы подкапывали под них руками, по-собачьи, чтобы пропустить стропы. Когда камни поднимались, на корке появлялся цвет, а на поверхности они взлетали в воздух, пылая жизнью. Когда они обсыхали на палубе, пёстрая риза флоры и фауны угасала до земляного оттенка смерти. Мы скоблили, чистили щётками и промывали шлангом белоснежные мраморные волюты и открывали их первому солнцу со времён древних Афин.
Из камней на дне мы взяли четыре колонны, две капители и две базы. Мы подняли две загадочные свинцовые части древних якорей, найденные у предполагаемых очертаний корабля в позициях, указывающих, что якоря были уложены на хранение, когда судно затонуло. Судно, должно быть, встретило свою гибель внезапно. Части якорей, каждая весом в три четверти тонны, представляли собой прямоугольники с укреплёнными отверстиями посередине, очевидно, для деревянных брусьев, которые сгнили. Такие прямые металлические формы не могли быть лапами или крюками якорей. Мы искали вокруг лапы и не нашли. Находки могли быть только штоками, или верхними перекладинами. Остальная часть якорей, должно быть, была деревянной. Вот вам загадка. Почему древние помещали наибольший вес на верхней части якоря?
Мы спорили о доказательствах и предположениях и сформировали возможное объяснение. У античных кораблей не было якорной цепи — они использовали канат. Современный корабль на якоре, гонимый ветром или течением, держится за счёт горизонтального натяжения на нижнем конце якорной цепи. Римский якорный канат в таких условиях натягивался и приподнял бы деревянные лапы, если бы верх не был утяжелён свинцовым штоком, который и обеспечивал горизонтальное натяжение.
Мы работали шесть дней на римском арго, всё больше поглощаясь его подсказками к античному мореходству. Мы хотели копать в поисках самого корабля. Записи Таверы указывали, что водолазы в шлемах произвели обширные раскопки в корме. Я отобрал мраморы с компактного участка на правом борту мидель-шпангоута и отправил их наверх, чтобы расчистить место для раскопок. Мы опустили мощный водяной шланг, чтобы размыть грунт. Слабое течение удобно уносило поднятый ил. Мы предположили, что тяжело нагруженное судно разорвало свою верхнюю обшивку наружу при ударе и что главная палуба была пробита палубным грузом. Теория, похоже, подтверждалась.
На глубине двух футов (60 см) мы упёрлись пальцами в прочную палубу, покрытую свинцовыми листами. Море намывало ил в яму почти так же быстро, как мы отгребали, но мы ощупали достаточно прочной палубы, чтобы оценить, что римский корабль сохранился на две трети. Мы откопали ионическую капитель, целиком замурованную в иле. Ни моллюски, ни растения не добрались до неё. Она отмылась до первозданной красоты дней, когда была изваяна, ещё до рождения Христа.
Я уверен, что в миделе находится нетронутый груз. Я убеждён, что, как и сейчас, команда жила в баке — наименее желательном месте корабля, — и что там погребены интимные личные вещи и инструменты, которые могли бы рассказать нам о том, какие люди плавали на римском корабле.
Мы лишь царапали дверь истории за наши несколько дней работы на огромном арго. Мы нашли железные гвозди, проржавевшие до толщины иглы, и бронзовые гвозди, стёртые до блестящих нитей. Мы откопали жёрнов, которым морские коки мололи зерно, перевозимое в амфорах. Мы подняли куски кедровых шпангоутов с Ливана длиной в ярд (91 см), покрытые оригинальным жёлтым лаком. (Было бы полезно знать, как сделать морской лак, способный пережить двадцать столетий погружения.) Я прокопал пять футов (1,5 м) у носа против оползающего песка и обхватил кедровый форштевень. Я едва сомкнул кончики пальцев вокруг него.
Четыре года спустя в Нью-Йорке я встретил президента «Французских альянсов» США и Канады, бодрого пожилого джентльмена по имени Джеймс Хейзен Хайд, и связал его имя с именем мецената, помогавшего поднимать сокровища Махдии. Это был тот же человек. Он пригласил меня на ужин в «Плазу», и я показал ему цветной фильм о ныряльщиках на месте крушения. «Захватывающе, — сказал он. — Знаете, я никогда не видел вещей, которые были подняты. В те времена у человека было много денег и паровая яхта. Я крейсировал по Эгейскому морю, пока они ныряли. Я так и не попал в музей в Тунисе. Саломон Рейнак прислал мне фотографии кратеров и статуй, я получил милое письмо от Мерлена, а бей Туниса вручил мне орден. Очень интересно увидеть это спустя сорок пять лет».
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 6. Сокровища на дне — «Безмолвный мир»
