Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
Глава 14. Where Blood Flows Green (Где кровь зелёная) — «Безмолвный мир»
Морские народы всегда знали, что человек должен войти в море, чтобы получить его дары, но до тех пор, пока какой-нибудь забытый полинезиец не вставил два кусочка стекла в водонепроницаемую оправу, люди под водой были почти слепы. Показатель преломления воды для невооружённого глаза сводит на нет кривизну роговицы. Вместо того чтобы сходиться на сетчатке, изображения формируются за ней — в той размытости, которую видят безнадёжно дальнозоркие люди. Сквозь маску ныряльщик видит предметы крупнее, чем они есть. Всё кажется на четверть ближе, чем в действительности, — обманчивая перспектива, вызванная преломлением света при переходе из воды в воздух сквозь стекло. Во время моего первого погружения я тянулся к предметам, видел, как моя рука не дотягивается, и пугался собственной укороченной ласты вместо руки. Эффект увеличения помогает рассказывать рыбацкие байки. Акула длиной 1,8 м без особых усилий воображения вырастает до 2,7 м. Требуется практика, чтобы автоматически корректировать расстояние и размер.
Иногда, ныряя с Дюма, я преследовал его, притворяясь акулой. Легко было держаться позади и прятаться в его слепых зонах. Когда Дюма чувствовал, что за ним идёт акула, он пускал в ход все уловки, чтобы вывести меня в поле зрения. Уклоняться от его взгляда было нетрудно — достаточно следить за его движениями и менять свои. Если человек способен на такое против столь опытного пловца, как Дюма, это наводило на мрачные мысли о том, на что способен полуразумный людоед, прежде чем его заметят.
Новый день в море начинается с едва уловимого изменения света. Предрассветное сияние просачивается в тёмные глубины, но когда появляется само солнце, вспышки света не происходит — низкие солнечные лучи скользят по поверхности. Прямые лучи солнца не проникают в толщу воды, пока светило не окажется в зените, в полдень. Вечером морской свет гаснет постепенно, и заката нет. Дневной свет угасает до звёздного или лунного света и до тьмы.
Солнечный свет, проникая в море, теряет интенсивность, поскольку его энергия превращается в тепло при поглощении. Свет дополнительно рассеивается взвешенными в воде частицами — илом, песком и планктоном, — и даже самой молекулой воды. Частицы подобны пылинкам в солнечном луче: они снижают видимость и рассеивают световой поток, не давая ему достичь больших глубин. Пустоты черны, как межпланетное пространство, где нет плавающих частиц, отражающих солнечный свет.
В прозрачной воде на глубине 30 м кажется очень темно, но когда ныряльщик достигает дна, снова становится полусветло, потому что свет отражается от дна — тот же феномен, который мы обнаружили в кормовой рубке «Далтона».
На пределе глубины погружения с аквалангом — 90 м — обычно достаточно света для работы и часто для чёрно-белой фотосъёмки. Доктор Уильям Биби и другие измеряли проникновение света до 460 м.
Прозрачность воды меняется не только от места к месту, но и от слоя к слою. Однажды мы совершили погружение к подводной скальной игле в Средиземном море. Вода была такой мутной, что мы видели всего на несколько метров. На глубине двух морских саженей вода внезапно становилась прозрачной — чистый слой уходил вниз на некоторое расстояние. Затем шёл слой молочной воды толщиной 4,5 м с видимостью около 1,5 м. Под молоком открывался прозрачный мир до самого дна. В затенённых, но очень чистых глубинах рыба была живой и многочисленной. Над нами туманный слой походил на низкую облачность в дождливый день. Часто во время глубоких погружений мы проходили чередующиеся слои мутности и чистоты, загадочные в своей динамике.
Бывает, что один и тот же слой меняет прозрачность прямо на глазах. Я видел, как чистая вода тускнела без видимого течения, которое могло бы сменить картину, и видел, как муть рассеивалась столь же загадочно. В открытом море наш опыт показывает, что самый мутный слой находится у поверхности весной и осенью, но в те же сезоны мы обнаруживали его глубже, под толстым слоем прозрачной воды.
Мутность у берега, конечно, может вызываться частицами ила, выносимыми реками. Но в открытом море, вне этого влияния, непрозрачность объясняется главным образом бесчисленными микроорганизмами. Поздней весной вода насыщена водорослями, крошечными одноклеточными и многоклеточными животными, спорами и яйцами, мельчайшими рачками, личинками, живыми нитями и пульсирующими студенистыми каплями. Эти питательные бульоны могут снизить видимость до 4,5 м. Плавание сквозь такой суп может породить у ныряльщика гермофобию. Ему неприятно, когда полчища мелких тварей скользят по коже. И действительно, в океанических клещах есть вред. Чувствуешь уколы булавок и резкие ожоги в неожиданных местах — больнее всего на губах. Хорошо, что глаза защищены стеклом.
Люди, описывающие чарующее буйство красок в тропических рифовых сказочных мирах, говорят об обстановке до глубины, пожалуй, 7,5 м. Ниже, даже в залитых солнцем тропических мелководьях, можно увидеть лишь около половины истинных цветовых значений. Море — это синий фильтр.
Цветовую метаморфозу моря изучала Подводная исследовательская группа. Мы взяли с собой цветные таблицы с квадратами чистого красного, синего, жёлтого, зелёного, фиолетового и оранжевого, а также гамму серого от белого до чёрного и сфотографировали таблицу на разных уровнях — до сумеречной зоны. На глубине 4,5 м красный стал розовым, а на 12 м — практически чёрным. Исчез и оранжевый. На 36 м жёлтый начал зеленеть, и всё выражалось почти монохромными цветами. Ультрафиолет проникал довольно глубоко, тогда как инфракрасные лучи полностью поглощались уже на глубине нескольких сантиметров.
Однажды мы охотились у изолированных скал Ла-Кассидень. На глубине двадцати морских саженей Диди подстрелил лихию весом 36 кг. Гарпун вошёл позади головы, но миновал позвоночник. Рыба была крепко зацеплена, но полна сил. Она уплыла, буксируя Диди на тридцатифунтовом лине. Когда она уходила вниз, он держался поперёк, создавая сопротивление. Когда рыба поднималась, Диди вытягивался струной за ней и работал ластами, помогая подъёму.
Лихия боролась неутомимо. Она всё ещё билась, когда мы приблизились к пределу нашего запаса воздуха. Дюма подтянулся по линю. Рыба кружила вокруг него на быстрой, вихляющей скорости, и Дюма вращался вместе с ней, чтобы не быть намотанным на линь, как Таштего был привязан к Моби Дику. Дюма подтянул последние сантиметры линя и ухватился за древко гарпуна. Он выхватил поясной кинжал и вонзил его в сердце большой рыбы. Густое облако крови окрасило воду.
Кровь была зелёной. Ошеломлённый этим зрелищем, я подплыл ближе и уставился на смертоносную струю, бьющую из сердца. Она была цвета изумрудов. Дюма и я дико переглянулись. Мы плавали среди крупных лихий с аквалангами и ныряли за ними в масках, но никогда не знали, что существует вид с зелёной кровью. Взмахнув своим поразительным трофеем на гарпуне, Диди повёл нас к поверхности. На глубине 17 м кровь стала тёмно-коричневой. На 6 м — розовой. На поверхности она текла красной.
Однажды я сильно порезал руку на глубине 46 м и увидел, как моя собственная кровь течёт зелёной. Я уже чувствовал лёгкий приступ «глубинного опьянения». Моему полугаллюцинирующему мозгу зелёная кровь показалась ловкой проделкой моря. Я вспомнил лихию и постарался убедить себя, что моя кровь на самом деле красная.
В 1948 году мы принесли свет в сумеречную зону. В яркий полдень, в прозрачной воде, Дюма спустился с электрической лампой, мощностью, как у кинематографического «солнца», с кабелем к поверхности. Хотя наши глаза хорошо различали синие формы сумерек, мы хотели увидеть истинные цвета этого места.
Диди направил рефлектор на стену рифа на глубине 49 м. Он включил свет. Что за взрыв! Луч явил ослепительную арлекинаду красок, в которой доминировали сенсационные красные и оранжевые, роскошные, как у Матисса. Живые оттенки сумеречной зоны предстали впервые со дня сотворения мира. Мы поспешно плавали вокруг, упиваясь зрелищем. Сами рыбы никогда не видели этого прежде. Зачем эти богатые краски были помещены туда, где их нельзя увидеть? Почему цветами глубины оказались именно красные — те, что первыми отфильтровываются в верхних слоях? Какие цвета находятся ещё глубже, куда никогда не проникал свет?
Это подстегнуло наш технический порыв — заняться цветной фотосъёмкой в голубой зоне, начинающейся примерно со 150 м. В течение десяти лет мы работали с чёрно-белой киноплёнкой. Подводная фотография зародилась раньше, чем принято думать.
Однажды нам попалась редкая книга «La Photographie Sous-Marine» («Подводная фотография») Луи Бутана, изданная в 1900 году. Он описал шесть лет экспериментов в подводной фотографии в те времена, когда снимки делали на громоздкие мокрые стеклянные пластины. Бутан сделал первые подводные фотографии в бухте Баньюльс-сюр-Мер в 1893 году!
Тайе снял наши первые подводные фильмы камерой Pathé 9,5 мм, загерметизированной в двухлитровой стеклянной банке. Американец Дж. Э. Уильямсон опередил нас в этом достижении. Нет сомнений, что он сделал первый подводный фильм в 1914 году.
Когда мы начали снимать под водой, мы не столкнулись с оптическими проблемами. Фильмы получались в превосходном фокусе, определявшемся просто нашим чувством дистанции. Мы забыли о преломлении света при переходе из воды в воздух через иллюминатор. Позже наши кадры стали не в фокусе. Тот же оператор и та же камера не давали чётких изображений. Это был обескураживающий опыт, который мы проанализировали и решили — не с помощью оптики, а с помощью психологии. Мы инстинктивно фокусировались на том, что казалось истинным расстоянием, и камера послушно записывала то, что мы видели. А потом мы стали слишком умны. Мы научились автоматически корректировать дистанцию в уме и фокусировались на истинном расстоянии. Это испортило кадры, потому что объектив не мог делать такую умственную поправку. Когда мы вернулись к оценке фокусного расстояния «на глаз», снимки снова стали резкими, как прежде.
Подводная киносъёмка ручной камерой стала откровением. Камера следовала за воображением. Наши камеры — фото- и кинокамеры — висят на штангах с двумя пистолетными рукоятками, как пистолеты-пулемёты. Оператор держит их перед собой, выслеживая добычу. Объятие воды позволяет делать такие кадры, которые в студии потребовали бы сложных стрел, турелей и тележек. На воздухе ручные камеры неизбежно дрожат. Вода всё сглаживает, давая превосходные проезды к объекту, плавные панорамы и сложные трёхмерные движения, которые потребовали бы целого дня репетиций на профессиональной студийной стреле.
Мы никогда не пользуемся видоискателями при подводной съёмке. Камера направлена вперёд, как оружие охотников, которыми мы когда-то были, и мы «стреляем» в цель, не пользуясь прицелом. Толчок тела оператора, его глаза и объектив скоординированы.
Наш первый подводный фильм был ярко освещён солнечным светом на мелководье. Когда мы стали погружаться глубже с аквалангом, мы обнаружили, что можем продолжать получать хорошие чёрно-белые снимки и на большей глубине. В 1946 году мы сняли чёткие кинопоследовательности на глубине 64 м в полдень в июле без искусственного света. Выдержка составляла 1/50 секунды при диафрагме f/2. Поскольку все градации света можно было найти между этой глубиной и поверхностью, мы установили подводные регуляторы диафрагмы, чтобы улавливать переходы серого. В 1948 году мы обнаружили, что цветные фильмы можно снимать при естественном освещении на удивительных глубинах: мы засняли работу водолазов на махдийском аргонавте на глубине 39 м.
Мы ныряли не ради съёмок. Мы снимали, чтобы запечатлеть погружения. Большая часть из 21 км подводной плёнки, которую мы отсняли, остаётся в наших архивах. Без плёнки мы никогда не смогли бы получить разрешение Военно-морского флота на создание Исследовательской группы. Фильмы сыграли непосредственную роль в запуске наших океанографических экспедиций. Но, как ни странно, научные цели лучше обслуживаются цветными фотографиями. Сняв за десятилетие множество кинолент, мы запустили параллельный проект по статической фотографии. Во многих отношениях статика сложнее, чем кино.
В 1926 году доктор У. Х. Лонгли и Чарльз Мартин из National Geographic Society сделали первые подводные цветные фотографии в Драй-Тортугас, используя плавучий отражатель и магниевый порошок, который освещал воду до 4,5 м. Но никакая поверхностная вспышка не могла достичь сумеречной зоны. Нам нужно было ввести искусственный свет в голубом слое — на глубине 46 м.
Франсуа Жирардо, парижский специалист по подводному фотооборудованию, который к тому времени уже конструировал наши камеры, собрал агрегат на основе Rolleiflex по нашему любимому принципу — штанга с пистолетной рукояткой и самогерметизация. Поскольку существующий электронный вспышечный аппарат был слишком слаб по сравнению со своими размерами и весом, мы сконструировали ламповый отражатель на восемь самых мощных из известных ламп-вспышек типа «slow peak», каждая из которых давала пять миллионов люмен. Ночью на суше такая лампа освещала цветные объекты на расстоянии 15 м. В непрозрачном море радиус её действия составлял всего 1,8 м.
У камеры было два выносных рефлектора, которые держали водолазы. Ручки селекторов на отражателях позволяли поджигать одну, две, четыре или восемь ламп одновременно. Полная нагрузка давала вспышку мощностью более сорока миллионов люмен — такой свет, за исключением разве что внутренней вспышки атомной бомбы, никогда не высвобождался на малой площади. Эта мощность могла осветить максимум 4,5 м воды в радиусе. Мы обнаружили, что лампы выдерживают любую глубину, на которой не раздавливаются сами. Мы назвали эту экспедицию «Экспедиция Вспышка» и отправились в Средиземное море, чтобы сделать первые цветные снимки на значительной глубине.
Жан Бельтран и Жак Эрто, держа рефлекторы, прикреплённые к камере тридцатиметровыми кабелями, присоединились ко мне под водой, и мы поплыли вниз рядом. Кабели поддерживались небольшими буйками, чтобы они выгибались над головой, оставались вне поля зрения камеры и имели меньше шансов зацепиться за скалы. Дюма плыл впереди, на глубину двадцати пяти морских саженей, и выбрал коралловый грот в качестве объекта съёмки. Он должен был появиться на снимках, чтобы дать представление о масштабе.
Команда прибыла в тёмное место, где мы едва могли разглядеть яркую куртку Диди из пенопласта на фоне синего рифа. Он поместил цветную таблицу на стену, чтобы проверить цветопередачу снимка. Никто не знал, какое сочетание цветной плёнки и лампы-вспышки даст верную передачу. У подводной цветной фотографии не было прецедентов. Нам предстояло их открыть.
Паря в толще воды, Эрто и Бельтран нацелили рефлекторы на Диди в привычной студийной схеме освещения: один луч близко к объекту, другой — дальше и выше, для общего рассеянного света. Я нажал на спуск. Мы увидели неистовство цвета — столь мимолётное, что не успели различить форм, но остались ослеплёнными в темноте, пытаясь «проглотить» послеобразы, полыхавшие на сетчатке. Потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от ужасного света.
Диди перешёл к другому месту, и мы приготовились снова. На этот раз лампы не сработали. Мы вернулись на поверхность. Лампы были целы — они успешно выдержали давление почти в пять раз больше атмосферного. Но они не зажигались и на поверхности. В лаборатории мы обнаружили, что первый кадр оказался холостым. Вода просочилась в ламповые патроны.
Единственным способом спасти проект было использование водонепроницаемых рефлекторов — то, что мы, разумеется, рассматривали с самого начала и пытались избежать из-за больших затрат и времени. Хрупкие незащищённые лампы выдерживали давление, но будучи герметично запечатанными за стеклянным иллюминатором, рефлектор пришлось бы герметизировать под давлением. Жирардо сконструировал два пятнадцатисантиметровых латунных рефлектора с полуторасантиметровыми стеклянными окнами и встроенными микроаквалангами.
Мы провели два месяца в холодном весеннем море, фотографируя неподвижную флору и фауну. Мы работали на нескольких глубоких затонувших кораблях, чтобы получить данные об их биологическом обрастании. Зная точную дату затопления, учёные могут изучать фотографии кораблей для оценки скорости роста живого покрова — то, что невозможно узнать по датированным скалам и рифам, где организмы иногда достигают толщины почти 2 м.
Температура воды составляла 11 °C. Она сводила пальцы и притупляла ум. Во время одного из первых погружений Эрто забыл открыть клапан, подающий сжатый воздух в его рефлектор. Внизу, под четырёхкратным давлением, он наводил свой свет, когда стеклянный иллюминатор с грохотом вдавился внутрь — это потрясло нас до глубины души. Мгновение Эрто парил у рифа, а в следующее — падал, как человек, провалившийся сквозь люк виселицы. Рефлектор, который ничего не весил, будучи заполнен воздухом, весил 16 кг пустым. Латунная чаша вырвала кабель из камеры, и Эрто рухнул на дно с ушами, закладывающими от скорости.
Мы подплыли вниз и посмотрели на выражение лица Эрто. В нём смешались зелёный пьяный взгляд глубоководного ныряльщика и земное сожаление. Он тщетно пытался поднять тяжёлую чашу, стоившую нам полторы тысячи долларов. Дюма оседлал её и перевернул вверх дном. Он лёг на дно, приподнял край чаши и выдохнул под неё пузыри. Вскоре он надул чашу воздухом. Как импровизированный водолазный колокол, рефлектор легко поднялся в путешествие к поверхности. В ледяной воде та же авария повторилась трижды.
Чтобы пополнить наши знания о свете в море, я захотел нырнуть ночью. Не думаю, что раздетый ныряльщик может честно сказать, что ему не страшно перед ночным погружением. («Не будет в моей лодке человека, — говорит Старбак в „Моби Дике“, — который не боится кита».) Некоторые водолазы в шлемах привыкли работать ночью из-за дневного знакомства с почти полной темнотой в грязных гаванях и реках, но я боялся моря ночью.
Я выбрал знакомое место — скалистое дно на глубине 7,5 м. Была ясная безлунная летняя ночь, полная ярких звёзд. В воде миллиарды фосфоресцирующих организмов соперничали со звёздами, и когда я опустил маску в воду, ночесветки удесятерили яркость, вспыхивая и угасая, как светлячки. Надо мной корпус моторки был дрожащим серебристым овалом.
Я медленно вращался, опускаясь в подводный Млечный Путь. Я наткнулся на скалы — бугры уродливой реальности, — и сон рассыпался. Я различал смутные очертания скал в узком радиусе. Моё воображение устремлялось в чёрную бездну, в невидимые расселины, где ночные охотники — такие как мурены и конгеры — извивались в безжалостной погоне за пищей. Эта мысль, больше чем какое-либо осознанное намерение, заставила меня включить фонарик.
Ослепительный конический луч повис в воде, гася крошечные огоньки на своём пути. Фонарик вырезал кремовый круг на скалах. Свет погрузил внешнее пространство в непроницаемую тьму. Я больше не видел скал за пределами освещённой зоны. Мне казалось, что скрытые существа следят за мной сзади. Я развернулся, направляя луч во все стороны. Этот манёвр лишь сильнее ослепил меня и заставил потерять чувство направления.
Потребовалась решимость, чтобы выключить свет. В полной черноте я начал осторожно плыть над скалами, часто поворачивая голову, чтобы развеять тревоги. Через некоторое время глаза снова адаптировались, и вокруг выступили зловещие очертания. Смутная тень двинулась, выбросила светящееся облако и умчалась прочь, как комета, — какая-то испуганная рыба, разбуженная непрошеным гостем. Ещё рыбы вспыхивали и удирали.
Через некоторое время я превозмог страх и даже нашёл некоторое утешение в том, что нахожусь внизу ночью не в тропических водах, где водятся акулы. Прежде чем вернуться на лодку, я, кажется, начал получать удовольствие от происходящего. Погружение не дало никаких ценных наблюдений.
Я совершил ещё одно ночное погружение при полной луне. Белый свет мощно просачивался между скал. Ландшафт открывался так же далеко, как и днём. Но какая разница в настроении! Скалы увеличились до потусторонних размеров. Мне мерещились на них призрачные человеческие фигуры и лица. Искры ночесветок почти погасли: лишь немногие микроорганизмы были достаточно сильны, чтобы светиться в лунных лучах. Куда бы я ни посмотрел, я не видел ни одного живого существа, кроме слабых точек, напрягавших свои силы против лунной мощи. В море не было рыбы. Когда луна поднимается над горизонтом, рыбаки знают, что рыба покинула море.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 13. За барьером — «Безмолвный мир»
