Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
За барьером
Большинство наших погружений имело конкретную цель — исследование затонувших кораблей, разминирование или физиологические эксперименты. Но порой нам удавалось украсть часы для праздного блуждания в море, когда человек мог отдаться ощущению нюансов цвета и света, вслушиваться в одинокие скрипы океана и перебирать воду пальцами, словно сластолюбец. Тогда осознаёшь привилегию перешагнуть через барьер — ту молекулярную ткань, которая на деле является стеной между стихиями. Если людям было трудно пробить эту стену, то рыбам — тем более, и их короткие неловкие прыжки в воздух говорили нам, сколь чужды друг другу воздух и вода.
Одна из величайших радостей морского купания, быть может не осознаваемая многими, в том, что вода снимает повседневное бремя гравитации. Люди и другие позвоночные, живущие в воздухе, тратят огромное количество энергии просто на то, чтобы держать себя. Море делает это за вас. Воздух в лёгких создаёт положительную плавучесть, тяжесть уходит из конечностей, даря расслабление, которое не способна дать ни одна постель.
Распространено мнение, что полные люди держатся на воде лучше худых. Жировая ткань весит чуть меньше, чем мышцы, однако тесты, которые мы проводили на плотных и худых людях, показали, что у более тяжёлых нет преимущества в плавучести. Мы полагаем, что противоречие обусловлено склонностью полных людей иметь меньшее развитие лёгких, чем у худощавых. Лёгочный балласт играет решающую роль в способности держаться на воде. Как правило, новичку требуется больше грузов на поясе, чем опытному ныряльщику с тем же водоизмещением. Начинающий, замёрзший и настороженный, невольно переполняет лёгкие воздухом и нуждается в большем количестве груза для равновесия. После нескольких погружений он начинает дышать нормально и обнаруживает, что перегружен. Тогда он познаёт широкие возможности регулировки воздушного балласта собственной дыхательной дисциплиной — фактор, дающий диапазон изменения водоизмещения от двух до пяти килограммов.
В своём мире без веса ныряльщик ориентируется в странном поведении неодушевлённых предметов. Когда ломается молоток, головка тонет, а рукоятка всплывает. Подводные инструменты необходимо балластировать, чтобы они не разлетались во все стороны. Лезвия ножей уравновешивают пробкой. Семидесятифунтовые (32-кг) камеры имеют достаточно воздуха в корпусе, чтобы стать невесомыми. Баланс должен быть очень точным, потому что даже один неуравновешенный инструмент может нарушить собственную балластировку ныряльщика.
В начале погружения сжатый воздух в одном баллоне акваланга весит около полутора килограммов. По мере расходования ныряльщик с каждым выдохом становится легче. Когда воздух заканчивается, баллон создаёт подъёмную силу в полтора килограмма. Идеально отрегулированное погружение начинается с того, что ныряльщик слегка перегружен — ситуация логичная, поскольку он хочет погрузиться. Он оказывается слегка недогружен, когда погружение заканчивается — тоже логично, ведь ему нужно вернуться на поверхность.
Перед киносъёмкой под водой я выгляжу как вьючное животное, ковыляющее в воду с сорокапятифунтовым (20-кг) тройным аквалангом за спиной, четырьмя фунтами (1,8 кг) свинца на поясе и грузом ножа, герметичных часов, глубиномера и компаса на запястьях, а возможно, и с четырёхфутовой (120-см) дубиной для акул на ремешке. Какое облегчение — сбросить эту поклажу в море и получить семидесятифунтовую (32-кг) кинокамеру «Bathygraf», которую подают два человека с палубы или спускают шлюпбалкой. В полном снаряжении я со всем своим оборудованием вешу двести шестьдесят пять фунтов (120 кг). Сразу под водой я вешу не больше фунта (полкило) — преднамеренный перегруз — и плыву головой вниз с удивительной лёгкостью.
Вес подавлен, но не инерция. Нужно несколько сильных гребков ластами, чтобы сдвинуть караван с места, и я продолжаю скользить, перестав грести. Неразумно, если не невозможно, плохо обтекаемому гидроплану, каким является человек, быстро плыть в тяжёлой воде. Лучше позволить стихии задать темп — вялое путешествие, полёт в замедленной съёмке, верный физике среды.
Когда плывёшь вниз, давление нарастает неуклонно и быстро. Каждый фут (30 см) погружения добавляет почти полфунта (0,25 кг/кв. дюйм) давления на тело. Если не считать ощущения «заклинивания» в ушах, которое преодолевается глотанием, субъективной реакции на давление не чувствуется. Человеческая ткань почти несжимаема. Мы плавали без брони под давлением, от которого трескались корпуса подводных лодок. Просто у них не было необходимого противодавления, поддерживающего их изнутри.
Человек на суше выдерживает атмосферное давление в несколько тонн на поверхность тела, не замечая этого. Океанская вода удваивает атмосферное давление на глубине десяти метров. На двадцати метрах давление утраивается; на тридцати — учетверяется и так далее, с шагом в десять метров.
Существуют животные, живущие на глубине девяти тысяч метров под водой, где давление составляет семь тонн на квадратный дюйм (около 1000 атм). Если бы давление было единственной проблемой для человека в море, мы могли бы опускаться как минимум до шестисот метров без брони. Однако косвенные эффекты давления остановили бы человека гораздо раньше. Поглощение огромных объёмов газов в тканях и неспособность выводить углекислый газ ограничили бы такое теоретическое погружение.
В действительности чистые перепады давления становятся для ныряльщика тем легче, чем глубже он идёт. Человек, который несколько раз поднимается и опускается в десятиметровом слое, испытывает боль и истощение, потому что каждый раз на десяти метрах его внешнее давление удваивается. Но его коллега, уходящий глубже, встречает менее резкие перестройки. Между десятью и двадцатью метрами он испытывает лишь половину того изменения, что в первом слое. В следующих десяти метрах давление возрастает только на треть, и на четверть — в следующих слоях. Между сорока и пятьюдесятью метрами вес воды увеличивается на пятую часть. У нас есть эмпирическое правило: человек, физически способный выдержать погружение на десять метров, скорее всего сможет опуститься до шестидесяти метров без отказа организма. Критическая зона — у поверхности.
Из-за этого факта самая опасная зона для водолаза в жёстком шлеме — поверхностный слой. Шлем и верхняя часть скафандра удерживают большой пузырь воздуха, чрезвычайно чувствительный к изменениям давления. Проходя через решающий верхний слой, водолаз в шлеме должен тщательно контролировать подачу воздуха, чтобы избежать «сдавливания» и «баллонирования». Баллонированием называют состояние, когда водолаз впускает в скафандр слишком много воздуха. В опасной зоне скафандр внезапно раздувается, превращается в подобие дирижабля и беспомощно выстреливает водолаза на поверхность, с риском азотной эмболии от кессонной болезни.
«Сдавливание» — противоположный эффект, отсутствие противодавления в шлеме и лёгких. Шлем превращается в чудовищную банку — старомодную докторскую кровососную банку, которую прикладывали к груди кашляющего. В Исследовательской подводной группе мы называли «сдавливание» coup de ventouse — удар кровососной банки. Водолаз в шлеме, у которого отказал воздушный шланг, обычно погибает от coup de ventouse. Если обратный клапан в его шланге не срабатывает, его участь ужасна. Всасыванием воздушного шланга плоть срывается с него лохмотьями, которые устремляются вверх по шлангу, оставляя скелет в резиновом саване для подъёма на судно.
Дышать под водой — заманчивая мысль. Мальчишкой в Эльзасе я читал чудесную историю о герое, который прятался от злодеев, дыша через полую тростинку со дна реки. (Фольклористы, вероятно, нашли бы этот приём во всех языках.) Я привязал отрезок садового шланга к куску пробки, взял дышащий конец в рот, ухватил камень и прыгнул в бассейн. Я не мог вдохнуть ни глотка. Я бросил шланг и камень и отчаянно рванул к поверхности. Так мальчишки набираются циничных впечатлений о книжках. Автор моей книги, как и другие сочинители подводных историй, никогда не лежал на речном дне с соломинкой во рту.
Уже на глубине нескольких футов давление превышает способность человеческих дыхательных мышц втягивать поверхностный воздух. Человек с экстраординарными лёгкими мог бы втягивать воздух с глубины около двух метров в течение нескольких минут, но дышать поверхностным воздухом на глубине в тридцать сантиметров утомительно для большинства из нас. Трубка длиной в пятнадцать сантиметров способна утомить человека, который слишком долго заглядывается на подводный мир.
Купальщики любят тёплые моря, и ныряльщики тоже. Но, увы, удовольствие ослабевает, когда погружаешься вглубь. Самая тёплая вода Средиземноморья — в августе, но это тонкий поверхностный слой. Затем входишь в более прохладную воду — но ещё достаточно комфортную. В июне и ноябре умеренная зона простирается до четырнадцати метров. В июле, августе и октябре она уходит до тридцати шести метров. Сентябрь — лучшее время: море милостиво до шестидесяти метров.
Под умеренным слоем натыкаешься на холод с физическим ударом — температура пятьдесят два градуса по Фаренгейту (11 °C). Тёплый и холодный слои встречаются с точностью древесного шпона — никакого перехода. Можно висеть в умеренной зоне и сунуть палец в холод, ощущая его так же остро, как суёшь ногу в море в первый раз в сезоне. Мы часто медлим, дрожа при одной мысли, собираясь с духом, чтобы нырнуть. Но оказавшись внутри холодного слоя, кожа быстро немеет, и ныряльщик может утешать себя мыслью о возвращении через этот острый край в тёплую воду. Искусные подводные капитаны зависали со своими судами на этой границе. Холодная вода немного тяжелее. Подводник выставляет балласт слегка тяжёлым для тёплой воды и чуть более лёгким для холодной, останавливает двигатели — и подлодка висит.
Мистраль, который настиг нас во время исследования «Далтона», познакомил нас с динамикой тёплых и холодных слоёв. Мы наслаждались умеренной водой до тридцати шести метров, когда с севера-северо-запада налетел шторм. В первый день урагана холодный слой поднялся до двадцати четырёх метров, а на следующий день достиг двенадцати метров. На третий день пелагический холодильник добрался до поверхности, и ровные пятьдесят два градуса по Фаренгейту (11 °C) установились от поверхности до дна. Это доказывало, что мистраль не охлаждает поверхностную воду, а сдувает её, и холодная вода из глубины приходит на смену. Когда ветер стих, тёплая вода постепенно вернулась, день за днём вытесняя ледяной слой вглубь. Вот так мы и обнаружили ледяную воду в трюмах «Далтона», когда море вокруг было комфортным.
Мы ныряли в «Пещеру Али-Бабы» Тайе — на глубине двадцати семи метров у Кассиса — в день, когда холод царил ото дна до волн. Внутри пещеры мы нашли большие чаны восхитительно тёплой воды, которую ветер не смог выкорчевать и сдуть.
Тот, кто когда-либо плавал под дождём, знаком с глуповатым ощущением «сухости» под поверхностью и нежеланием вылезать, чтобы не намокнуть. Ныряльщик, смотрящий вверх на дождь, видит миллион крошечных движущихся пиков, испещряющих воду. Пресная вода, медленно и упрямо смешиваясь с солёным морем, создаёт зону оптического искажения в поверхностном слое — словно дрожание воздуха над раскалённой землёй. В прибрежных водах во время ливней мы наблюдали необычайное возбуждение среди рыб. Они безумствуют в дождь. Мелочь взрывается, разлетаясь во все стороны. Со дна поднимаются малоподвижные сарпы, карабкаясь и ныряя, совершая невероятные усилия. Кефаль и окуни бешено дёргаются под кипящим ковром дождя. Они встают на хвосты, открыв рты, будто всасывая пресную воду. Дождливые дни в море — дикие празднества.
Море — это самый безмолвный мир. Я говорю это намеренно, на основании долгих накопленных свидетельств и сознавая, что в последнее время много говорят о шумах моря. Гидрофоны записывают звуки, которые продают как фонографические курьёзы, но эти записи сильно усилены. Это не реальность моря, какой мы её знаем невооружённым ухом. Под водой есть шумы — очень интересные, которые море передаёт исключительно хорошо, — но ныряльщик не слышит адских котельных.
Подводный звук настолько редок, что ему придаёшь огромное значение. Обитатели моря выражают страх, боль и радость без звукового сопровождения. Старый круговорот жизни и смерти проходит молча, если не считать млекопитающих — китов и дельфинов. На море не влияют случайные людские грохоты — взрывчатка и корабельные двигатели. Это безмолвные джунгли, в которых звуки самого ныряльщика слышны отчётливо — мягкий рокот выдохов, шелест входящего воздуха и крики товарища. Твой напарник по охоте может быть за сотни метров вне поля зрения, но его промахнувшиеся гарпуны отчётливо слышны, звеня о камни, и когда он возвращается, можно поддразнить его, загнув палец за каждый его промах.
Внимательное ухо может порой уловить отдалённый скрипящий звук, особенно если задержать дыхание на мгновение. Гидрофон, разумеется, может усилить этот слабый звук до гула, что полезно для анализа, но это не то, как он звучит для погружённого уха. Мы так и не смогли выдвинуть теорию, объясняющую скрипящие звуки. Сирийские рыбаки выбирают места лова, опуская голову в лодку — в фокус звуковой раковины, образуемой корпусом. Где они слышат скрипящие звуки — там забрасывают сети. Они верят, что звук каким-то образом исходит от скал внизу, а скалы означают рыбное пастбище. Некоторые морские биологи полагают, что скрипящий звук исходит от многотысячных полчищ крошечных креветок, трущих клешнями в унисон. Такая креветка в банке с образцом издаёт слышимые щелчки. Но сирийцы ловят рыбу, а не креветок. Когда мы ныряли в зоны скрипа, мы ни разу не нашли ни одной креветки. Далёкий шорох кажется сильнее в спокойном море после шторма, но это не всегда так. Чем больше мы познаём море, тем менее уверены в своих выводах.
Некоторые рыбы умеют квакать, как лягушки. В Дакаре я плавал в громкой оркестровке этих монотонных животных. Киты, дельфины, рыбы-квакуны и те, кто издаёт скрипящий звук, — единственные известные нам исключения из безмолвия моря.
У некоторых рыб есть внутренние уши с отолитами — ушными камешками, из которых делают привлекательные ожерелья, называемые «счастливыми камнями». Но рыбы почти или вовсе не реагируют на шумы. Данные свидетельствуют, что они гораздо более восприимчивы к неслышимым вибрациям. У них есть чувствительная боковая линия вдоль тела, которая по сути является органом шестого чувства. Когда рыба движется волнообразно, этот боковой приёмник, вероятно, даёт ей основное ощущение бытия. Мы считаем, что боковая линия способна улавливать волны давления — например, создаваемые бьющейся на расстоянии добычей. Мы заметили, что крики на рыб не действуют, а вот волны давления от резиновых ласт оказывают отчётливое влияние. Чтобы приблизиться к рыбам, мы двигаем ногами замедленным вялым гребком, выражая мирные намерения. Нервный или быстрый гребок опустошит район от рыбы — даже той, что за камнями и не может нас видеть. Тревога распространяется последовательными взрывами; одной маленькой убегающей твари достаточно, чтобы вызвать панику у остальных. Вода дрожит от опасности, и рыбы, находящиеся далеко вне поля зрения, получают безмолвное предупреждение.
Плавать среди них незаметно стало нашим вторым естеством. Мы беспечно проходим сквозь пейзаж, где всевозможные рыбы мирно наслаждаются жизнью и проявляют к нам полное доверие. И вдруг, без какого-либо резкого движения с нашей стороны, район пустеет — вся рыба исчезает. Какое предзнаменование удаляет сотни существ — безмолвно и мгновенно? То ли дельфины бьют волнами давления где-то вне поля зрения, то ли голодные зубаны рыщут вдали в туманной дымке? Всё, что мы знаем, зависнув в опустевшем пространстве, — это то, что неслышимая сирена налёта отправила всех, кроме нас, в укрытие. Мы чувствуем себя глухими. При всех наших чувствах, настроенных на море, у нас всё равно нет шестого чувства — возможно, самого важного в подводном существовании.
В Дакаре я нырял в воде, где акулы мирно рассекали среди сотен соблазнительных красных пагодров, не обращая внимания на хищников. Я вернулся к лодке, закинул удочку и поймал несколько пагодров. Акулы разрывали их пополам прежде, чем я успевал вытащить рыбу в лодку. Думаю, возможно, борьба пойманной рыбы передавала вибрации, которые говорили акулам, что рядом доступная добыча — животные в бедствии. В тропических водах мы использовали динамит, чтобы привлечь акул. Сомневаюсь, что взрыв для них — нечто большее, чем глухой, незначительный шум, но они реагируют на волны давления от трепещущей рыбы, пострадавшей рядом с эпицентром.
На Лазурном Берегу есть вертикальные рифы глубиной до шестидесяти метров. Спуск прямо вниз по одной из таких стен — необычное путешествие в разнообразие моря и его резкие смены среды обитания. Альпинисты, вроде нашего друга Марселя Ишака, спускавшиеся с нами по рифам, удивлены переменами. Поднимаясь в гору, пробиваешься через километры предгорий, через протяжённые зоны деревьев до снеговой линии, до границы леса — в разреженный воздух. На рифе смены стремительны, почти ошеломляющи — от одной зоны к другой. Верхние десять саженей (18 м), освещённые солнечным кружевом с поверхности, населены нервными, стремительными рыбами. Затем вступаешь в странную страну, где в полдень опускаются сумерки — осенний климат с нездоровым воздухом, от которого тяжелеет голова, словно у человека, обречённого жить в смоговом промышленном городе.
Скользя вниз по скалистому фасаду, оглядываешься на мир, где сияет лето. Затем добираешься до холодного слоя и напрягаешься перед прыжком в зиму. В тусклом, тёмном, холодном пространстве забываешь о солнце. Многое забываешь. Уши больше не сообщают об изменении давления, и воздух на вкус как медяки. Там царит интроспективное спокойствие. Зелёные мшистые скалы сменяются готическими камнями — с проёмами, остроконечиями и фиалами. Каждый свод и аркада донных скал — маленький мир с песчаным пляжем и картиной из рыб.
Глубже — миниатюрные голубые деревья с белыми цветами. Это настоящие кораллы — полудрагоценный corallium rubrum в хрупких известковых фантазиях форм. Веками коралл добывали в Средиземном море коммерческим драгированием с помощью «коралловых крестов» — деревянных волокуш, которые сокрушали деревья и извлекали лишь несколько ветвей. Некогда густые деревья на дне, на выращивание которых, возможно, ушли сотни лет, больше не существуют. Уцелевшие кораллы растут ниже двадцати саженей (36 м) в защищённых углублениях и гротах, накапливаясь с потолка, словно сталактиты. Добыть их могут только ныряльщики.
Ныряльщик, входящий в коралловую пещеру, должен помнить о её обманчивом цвете под обманывающим цветным фильтром моря. Коралловые ветви кажутся сине-чёрными. Они покрыты бледными цветами, которые сжимаются и исчезают при прикосновении. Красный коралл сейчас не в моде и идёт примерно по десять долларов за фунт.
В зоне красного коралла из пустот рифа торчат рога чернополосых омаров. Когда рука ныряльщика приближается, омар шевелится с сухим скрежещущим звуком. На скалах — живые опухоли и наросты, напоминающие вымя, длинные мясистые нити, чашеобразные образования и формы, похожие на грибы. Предметы больше нельзя различить по цвету, хотя у них есть сверхъестественные цвета — фиолетовый, как винный осадок, сине-чёрные, желтовато-зелёные; все приглушённые и сероватые, но каким-то образом вибрирующие.
Теперь начинается основание рифа — песок, голый и монотонно уходящий в дно. Там, на границе жизни, ничто не растёт и не ползает. Движешься автоматически, без команды мозга. В глубине сознания оживает старая мысль — вернуться на поверхность. Одурманенное состояние исчезает при подъёме вдоль стены — отбытии из обесцвеченной земли, страны, которая так и не показала своего истинного лица.
Рыбы не любят подниматься или опускаться — они плавают на избранном уровне рифа, словно жильцы на определённом этаже небоскреба. Обитатели нижних этажей — губаны, груперы и пагры — редко отваживаются в верхние апартаменты скалистой обители. Зубаны расхаживают взад-вперёд прямо над песчаными полями. Сарпы снуют внутрь и наружу из скал с деловитым и решительным видом. Губаны медлительны и словно скучают. Пагры ещё медлительнее. Они висят у скалы, обсасывая камни, словно леденцы. Выше, вдали от рифовой башни, бродят пелагические рыбы, но и они, кажется, предпочитают заданный слой и редко поднимаются или опускаются. Рыбы не любят усилий, связанных с изменением давления.
Кажется, что рыбы скользят бесконечно, если их не пугать. Чем рыбы заняты весь день? Большую часть времени они плавают. Мы редко наблюдали, как рыбы кормятся. Сарпу порой можно найти вдоль скалы — она объедает прикрепившихся морских ежей своими козлиными зубами. Она методично откусывает хрупкие иглы ежа, выплёвывает их и жуёт, пока не сможет разрезать панцирь и добраться до мяса внутри. Рукие (rouquiers) едят всё время. Они глотают невидимые крупицы со дна или стоят вертикально, выпуская маленькие облачка пыли и проглатывая их. Суетливая кефаль шуршит по скалам, всасывая водоросли толстыми белыми губами, счищая рыбью икру и споры. Морские лещи пасутся сотнями на океанских лугах. Когда наше присутствие беспокоит их, они опорожняются огромными зелёными облаками и удаляются.
Мы годами ждали, чтобы увидеть, как ест хищная рыба — окунь, зубан, конгер или мурена, — и ни разу этого не видели. По наблюдениям с поверхности мы знаем только, что у хищников есть два строгих времени кормёжки — утро и вечер, соблюдаемых так же регулярно, как обеденный гонг в школе-интернате. Огромные косяки шпротов, сардин или сарганов, живущие у поверхности, подвергаются свирепым атакам снизу. Море вскипает, воздух мелькает от града маленьких тел, выпрыгивающих и падающих обратно. Морские птицы присоединяются к резне с другой стороны барьера, ныряя и сверкая сверкающей добычей в клювах. Когда мы ныряем, пир прекращается. Мы видим, как крупные рыбы рыщут внизу в ожидании нашего ухода. Мелочь находит минутную передышку у поверхности. Рыбы не кормятся рядом с ныряльщиками. Война за еду длится полчаса, затем наступает перемирие, и едоки и те, кого будут есть завтра, снова мирно смешиваются в тихом потоке.
Столь же рьяно, как мы стремились наблюдать кормёжку хищников, столь же тщетно мы ждали брачных ритуалов. Кефаль — самая бесстыдная. Она нерестится в сентябре в тёплых прибрежных водах Средиземноморья. Самки спокойно расхаживают взад-вперёд, пока возбуждённые самцы порхают вокруг, лихорадочно трутся о своих подруг. В этот сезон величественные пагры забывают свою одинокую надменность и собираются в невероятные рои, прижавшись друг к другу так плотно, что едва остаётся место для движения. Ни одна рыба не сохраняет своего положения в этой любовной толчее — совсем не так, как в обычном косяке.
У рыб разные способы проявления любопытства. Часто, плывя, мы резко оборачиваемся и видим морды шеренг существ, следующие за нами с жадным интересом. Зубан одаривает нас мимолётным презрительным взглядом. Морской окунь приближается, исследует нас и уплывает. Лихида притворяется равнодушной, но приближается для лучшего обзора и быстро удовлетворяется.
Не таков мероу. Групер — учёный океана, искренне заинтересованный в нашем виде. Он приближается и смотрит на нас большими, трогательными глазами, полными недоумения, и остаётся изучать нас. Мероу достигает, вероятно, пятидесяти килограммов. Мы гарпунили и взвешивали экземпляры по двадцать пять килограммов и видели других, казавшихся вдвое тяжелее. Это существо — родственник тропического гигантского (еврейского) групера, который вырастает до двухсот тридцати килограммов. Мероу живёт у побережья на глубине около десяти метров в мутной бурной воде, рядом со скальными крепостями, которые он так упорно держит. Есть несколько радикальных мероу, занявших пещеры выше на уступе на глубине трёх метров. Они подозрительные индивидуалисты, редко выходящие из укрытия, имеют ясное представление об опасности и стареют, выглядывая из своих дверей.
Это самые любопытные животные, каких мы встречали в море. На нетронутых территориях мероу выплывают из своих нор и преодолевают большие расстояния, чтобы увидеть нас. Они сидят внизу и смотрят нам прямо в лица. Растопырив большие грудные плавники, словно крылья барочных ангелов, они смотрят на нас с благоговением. Когда мы движемся, они встряхиваются и перепрыгивают на новые наблюдательные пункты. Когда наконец возвращаются домой, они смотрят на нас из своих дверей и бегут к окну, чтобы увидеть наш уход.
Когда крошечные чёрные пампы с раздвоенными хвостами, вдвое меньше золотой рыбки, роятся вокруг мероу, груперы смотрят на нас сквозь них, словно завуалированные женщины. Если мы ныряем сквозь экран из памп, он разбивается, как оконное стекло, и мероу исчезает.
На глубине около тридцати метров рыбы, по-видимому, не ассоциируют нас с поверхностью. В печальном синеватом сумраке тебя принимают в джунгли, и их обитатели не испытывают страха — лишь любопытство к необычному животному с манией распространять пузыри.
Мероу пожирает всё на пути своей огромной открытой пасти. Идут осьминоги и камни, за которые они могли держаться, целые каракатицы в панцирях, колючие морские пауки, омары и целые рыбы. Если мероу случайно проглатывает рыболовный крючок, он обычно перекусывает леску. У одного из мероу Дюма в желудке было два рыболовных крючка, металл которых инкапсулировался с возрастом. У мероу талант хамелеона. В основном они красновато-коричневые. Они могут принять мраморный узор или тёмные полосы. Однажды мы нашли белого мероу, распластавшегося на песке. Мы подумали, что это бледность смерти и разложения, но призрак шевельнулся, побурел и скрылся.
Однажды утром мы плыли над большой расселиной на глубине четырнадцати саженей (26 м). Мы остановились и замерли в воде, глядя вниз на группу юных мероу весом от десяти до пятнадцати килограммов. Они подплыли прямо к нам, затем перевернулись и заскользили вниз, словно дети с горки. Под ними была дюжина более крупных особей, двигавшихся озабоченно-целенаправленно. Один из мероу побелел. Другие проходили мимо него вплотную. Один остановился рядом с альбиносом и сам побелел. Затем оба обесцвеченных животных медленно потёрлись друг о друга — быть может, в любовном акте. Мы смотрели, не в силах осмыслить увиденное. Что это была за церемония в тусклых скалах? Это было так же странно, как слоновий танец, который видел маленький Тумаи.
Мероу занимает особое, давно знакомое место в нашем подводном опыте. Мы уверены, что могли бы приручить его — направить то щедрое любопытство на то, чтобы стать домашним питомцем.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 12. Акулы крупным планом — «Безмолвный мир»
