Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Акулы крупным планом
В 1948 году во время погружения в маске у острова Джерба, близ Туниса, я впервые встретил акул под водой. Это были великолепные создания цвета пушечного металла, восьми футов длиной; они плавали парами, сопровождаемые рыбами-прилипалами. Меня сковал страх, но я немного успокоился, увидев реакцию моей напарницы Симоны. Она испугалась. Акулы гордо проплыли мимо.
Тех акул с Джербы я занёс в дневник, который вёл с религиозным тщанием, пока мы не отправились в Красное море в 1951 году. Там акулы появлялись в таком количестве, что моя перепись потеряла смысл. На основе данных, охватывающих более сотни встреч с акулами множества разновидностей, я могу сделать два вывода: чем лучше мы узнаём акул, тем меньше мы о них знаем, и никогда нельзя предсказать, что сделает акула.
Человека от акулы отделяет пропасть времени. Эта рыба всё ещё живёт в позднем мезозое, когда формировались горные породы: она почти не изменилась за, возможно, триста миллионов лет. Через бездну эпох, изменившую других морских обитателей, неутомимая, несокрушимая акула прошла без нужды в эволюции — древнейший убийца, вооружённый для битвы за существование с самого начала.
Однажды солнечным днём в открытом море между островами Боавишта и Маю в архипелаге Кабо-Верде длинная атлантическая зыбь билась об обнажившийся риф, вздымая стены пены высоко в воздух. Гидрографы страшатся такого зрелища и строго отмечают его на картах, предупреждая мореплавателей. Но «Эли Монье» тянуло к таким местам. Мы встали на якорь у опасного рифа, чтобы нырнуть с круто качающейся палубы в бурное море. Где риф — там изобилие жизни.
Мелкие акулы появились, когда мы бросили якорь. Команда достала тунцовые крючки и за десять минут выловила десять штук. Когда мы спустились за борт для подводной съёмки, в воде осталось лишь две акулы. Под стремительной зыбью мы наблюдали, как они хватали крючки и пробивались сквозь поверхность. Внизу, у рифа, мы обнаружили свирепое население открытого океана, включая несколько чрезвычайно крупных акул-нянек — вида, который, как считается, не опасен для человека. Мы увидели трёх акул, спавших в скальных пещерах. Камере требовались живые, активные акулы. Дюма и Тайе подплыли к пещерам и потянули их за хвосты, чтобы разбудить. Акулы вышли и исчезли в синеве, добросовестно исполнив свои эпизодические роли.
Мы увидели пятнадцатифутовую акулу-няньку. Я подозвал Диди и объяснил ему языком жестов, что ему разрешается отступить от нашего нейтралитета по отношению к акулам и попробовать эту с его супергарпуном. У Диди было шестифутовое копьё с взрывной головкой и триста фунтов тяги в эластичных жгутах. Дюма выстрелил вертикально вниз с расстояния двенадцати футов. Четырёхфунтовый гарпун вонзился в голову акулы, и через две секунды взорвался наконечник. Нас сильно тряхнуло. Было больно.
Акула продолжала уплывать, невозмутимо, с торчащим из головы копьём, словно флагшток. Через несколько взмахов древко гарпуна упало на дно, и акула двинулась дальше. Мы поплыли за ней так быстро, как могли, чтобы увидеть, что произойдёт. Акула демонстрировала все признаки нормального движения, постепенно ускорилась и исчезла. Единственный вывод, который мы могли сделать: гарпун прошёл голову насквозь и взорвался снаружи, потому что ни один внутренний орган не пережил бы взрыва, который едва не оглушил нас на расстоянии двух длин гарпуна. Но даже сам факт, что такой разряд произошёл в нескольких дюймах от головы, продемонстрировал необычайную живучесть акул.
Однажды мы заканчивали съёмку эпизода со спинорогами, когда Дюма и меня пронзил ледяной ужас. Это неприятное ощущение и на суше, а в воде — особенно одинокое. Увиденное заставило нас почувствовать, что голым людям действительно не место под водой.
На расстоянии сорока футов из серой дымки проступила свинцово-белая громада двадцатипятифутового Carcharodon carcharias — единственного вида акул, который все специалисты единогласно признают подтверждённым людоедом. Дюма, мой телохранитель, прижался ко мне. Чудовище лениво плыло. В тот миг я подумал, что по крайней мере у него будет болеть живот от наших трёхцилиндровых лёгких.
Тут акула увидела нас. Её реакция была самой неожиданной из возможных. От чистого страха чудовище выпустило облако экскрементов и умчалось с невероятной скоростью.
Мы с Дюма переглянулись и разразились нервным смехом. Уверенность в себе, которую мы обрели в тот день, привела нас к глупой беспечности. Мы отказались от системы телохранителей и всех мер безопасности. Дальнейшие встречи с остроносыми акулами, тигровыми акулами, макрелевыми акулами и придонными акулами раздули наше чувство превосходства над акулами. Все они убегали от нас. После нескольких недель в Кабо-Верде мы были готовы безоговорочно утверждать, что все акулы — трусы. Они были настолько малодушны, что не желали даже оставаться на месте, чтобы их можно было снять на плёнку.
Однажды я стоял на мостике, наблюдая, как маленькая искорка прыгала вверх-вниз по ленте эхолота, вырисовывая профиль морского дна на глубине девяти тысяч футов под открытой Атлантикой у берегов Африки. Был обычный слабый сигнал глубокого рассеивающего слоя на глубине тысячи двухсот футов. Глубокий рассеивающий слой — это поразительная новая проблема океанографии, таинственный физический антресоль, парящий над каменным ложем моря. Днём он регистрируется на глубине двух-трёх сотен морских саженей, а ночью поднимается к поверхности. Этот феномен поднимается и опускается в цикле дня и ночи, что заставляет некоторых учёных считать его плотным одеялом живых организмов, столь огромным, что это поражает воображение. Пока я смотрел на загадочные каракули, стилус начал вычерчивать на ленте три отчётливых выступа — три отдельных рассеивающих слоя, один над другим. Я погрузился в вихрь мыслей, наблюдая, как искра вырисовывает самый нижний и самый плотный слой, когда с палубы донеслись крики: «Киты!» Стадо медлительных китов-бутылконосов окружило «Эли Монье».
В прозрачной воде мы разглядывали большие тёмные формы. Их головы были круглыми и глянцевыми, с выпуклыми лбами — той самой «бутылкой», которая дала им название. Когда кит пробивал поверхность, он выпускал фонтан, и остальное тело мягко следовало за ним, вытягиваясь в расслаблении. Губы кита были изогнуты в застывшей улыбке, крошечные глаза сидели близко к складкам губ — плутоватая физиономия для такого грозного создания. Дюма скользнул вниз, на гарпунную платформу под носом корабля, а я вставил кассету с плёнкой в подводную камеру. Киты вернулись после погружения. Один всплыл в двенадцати футах от Дюма. Он изо всех сил метнул гарпун. Древко ударило возле грудного плавника, и появилась кровь. Зверь легко и ритмично ушёл на глубину; мы вытравили сто ярдов гарпунного линя, привязанного к тяжёлому серому бую. Буй понесло по воде — кит был крепко зацеплен. Остальные киты спокойно лежали вокруг «Эли Монье».
Мы увидели гарпун Дюма, торчащий из воды; затем он, кит и буй исчезли. Дюма забрался на мачту с биноклем. Я держал судно среди китов, думая, что они не бросят раненого товарища. Время шло. Либера, радист с острым зрением, заметил буй, и там оказался кит — казавшийся невредимым, с торчащим гарпуном, словно зубочисткой. Дюма дважды выстрелил в кита разрывными пулями. Красная вода плескалась на спинах верного стада, собравшегося вокруг раненого. Мы битый час пытались поднять буй и привязать гарпунный линь к «Эли Монье».
Относительно небольшой кит-бутылконос, тяжело раненный, был привязан к кораблю. Земля скрылась из виду, под килом — тысяча пятьсот морских саженей воды, и стадо китов ныряло и пускало фонтаны вокруг судна. Тайе и я вошли в воду, чтобы проследить по гарпунному линю до агонизирующего животного.
Вода была исключительно прозрачного бирюзового цвета. Мы проследовали по линю в нескольких футах под поверхностью и наткнулись на кита. Тонкие струйки крови горизонтально били из пулевых отверстий. Я поплыл к трём другим бутылконосам. Когда я приблизился, они взметнули хвостовые лопасти и ушли на глубину. Это был первый раз, когда я находился под водой и реально видел, как они ныряют, и я понял старинное китобойное слово «уйти на глубину». Они ныряли не наклонно, как часто делают дельфины. Они устремились прямо вниз, абсолютно вертикально. Я последовал за ними на сотню футов вниз. Пятнадцатифутовая акула прошла далеко подо мной — вероятно, привлечённая кровью кита. За пределами видимости находился глубокий рассеивающий слой; там, внизу, паслось стадо левиафанов; бродили новые акулы. Наверху, в серебристом свете солнца, были Тайе и большой умирающий кит. Неохотно я вернулся к кораблю.
Вернувшись на палубу, я сменил баллон и прикрепил к лодыжке и поясу по пластине ацетата меди. Считается, что когда это химическое вещество растворяется в воде, оно отпугивает акул. Дюма должен был накинуть петлю на хвост кита, пока я снимал. Сразу после погружения он заметил большую акулу, но она исчезла, прежде чем я откликнулся на его крик. Мы проплыли под килем судна и нашли гарпунный линь.
Через несколько длин линя на глубине пятнадцати футов мы заметили восьмифутовую акулу вида, которого никогда прежде не видели. Она была впечатляюще опрятной, светло-серой, гладкой — настоящий коллекционный экземпляр. Десятидюймовая рыба с вертикальными чёрно-белыми полосками сопровождала её в нескольких дюймах над спиной — одна из знаменитых рыб-лоцманов. Мы смело поплыли к акуле, уверенные, что она убежит, как и все остальные. Но она не отступила. Мы приблизились к ней на десять футов и увидели вокруг неё целый эскорт крошечных полосатых лоцманов длиной в три-четыре дюйма. Они не следовали за ней — казались её частью. Крошечный лоцман, размером с ноготь большого пальца, извивался прямо перед мордой акулы, чудесным образом оставаясь на месте, пока зверь продвигался вперёд. Вероятно, он находил там волну сжатия, которая удерживала его. Если бы он выпал из неё, то безнадёжно отстал. Прошло некоторое время, прежде чем мы поняли, что акула и её придворные нисколько нас не боятся.
Морские легенды гласят, что акулы плохо видят, а рыбы-лоцманы ведут их к добыче, чтобы получить крохи со стола. Современные учёные склонны высмеивать представление о лоцмане как о собаке-поводыре, хотя вскрытия подтвердили слабое зрение акул. Наш опыт заставляет нас верить, что они видят, вероятно, не хуже нас.
Красавец-серый не испытывал тревоги. Я был рад возможности поснимать акулу, хотя, когда прошло первое изумление, в наши сердца закралось чувство опасности. Акула со свитой медленно кружила вокруг нас. Я стал режиссёром, подавая знаки Дюма, который оказался в со-звёздной роли с акулой. Дюма услужливо проплыл перед зверем и позади него. Он замешкался у хвоста и протянул руку. Он схватил кончик хвостового плавника, раздумывая, не дёрнуть ли его как следует. Это разбило бы мечтательный ритм и дало бы хороший кадр, но могло заставить зубы щёлкнуть в ответ. Дюма отпустил хвост и преследовал акулу по кругу. Я крутился в центре этой игры, стараясь удержать в кадре Дюма. Он плыл изо всех сил, чтобы не отстать от почти неподвижного животного. Акула не делала враждебных движений и не убегала, но её жёсткие маленькие глазки следили за нами.
Я попытался определить вид. Хвост был весьма асимметричным, с необычно длинной верхней лопастью — гетероцеркальный хвостовой плавник. У неё были огромные грудные плавники, а большой спинной плавник был закруглённым, с крупным белым пятном. По очертаниям и окраске она не походила ни на одну акулу, которую мы видели или изучали.
Акула постепенно завела нас на глубину шестидесяти футов. Дюма указал вниз. Из предела видимости бездны к нам поднимались ещё две акулы. Это были пятнадцатифутовые, стройные, стального цвета создания с более свирепым обликом. Они выровнялись под нами. При них не было рыб-лоцманов.
Наш старый знакомый, серая акула, подбиралась к нам всё ближе, сжимая медленно вращающийся кордон. Но он всё ещё казался управляемым. Он надёжно поворачивал в своём часовом кружении, и лоцманы держали свои позиции. Синяя пара из бездны держалась позади, предоставив дело первому. Мы вращались внутри кольца, следя за серым и пытаясь одновременно не упускать из виду синих. Ни разу мы не заставали их на одном и том же месте дважды.
Под синими акулами появились огромные длиннопёрые тунцы. Возможно, они были там с самого начала, но мы заметили их впервые. Над нами резвились летучие рыбы, внося диссонирующую нотку веселья в то, что становилось для нас трагедией. Мы с Дюма перерыли память в поисках советов, как отпугнуть акул. «Размахивайте руками как бешеные», — говорил один спасатель. Мы размахивали руками. Серый не дрогнул. «Выпустите в них шквал пузырей», — советовал водолаз в шлеме. Дюма дождался, пока акула подойдёт ближе всего, и выпустил мощную струю выдоха. Акула не отреагировала. «Кричите так громко, как можете», — говорил Ганс Хасс. Мы орали, пока голоса не срывались. Акула казалась глухой. «Пластины ацетата меди, прикреплённые к ноге и поясу, отпугнут акул, если вы упадёте в воду», — говорил офицер из штаба ВВС. Наш друг проплыл сквозь медно-зелёную воду, даже не моргнув. Его холодный, безмятежный глаз оценивал нас. Он, казалось, знал, чего хочет, и никуда не спешил.
Случилась одна жуткая мелочь. Крошечная рыба-лоцман, сидевшая на морде акулы, сорвалась со своего места и поплыла к Дюма. Это было долгое путешествие для малютки — достаточно долгое, чтобы мы могли гадать о его намерениях. Кроха порхала перед маской Дюма. Дюма мотнул головой, словно отгоняя комара. Маленький лоцман радостно затрепетал, двигаясь вслед за маской, за которой Дюма следил, кося глазами в агонии.
Инстинктивно я почувствовал, как товарищ придвинулся ко мне, и увидел его руку, сжимающую поясной нож. По ту сторону камеры и ножа серая акула отступила на некоторое расстояние, развернулась и скользнула на нас прямо.
Мы не верили в то, что можно зарезать акулу ножом, но настал последний миг, когда у нас были только нож и камера. Моя рука лежала на кнопке камеры, и она снимала, хотя я даже не осознавал, что фиксирую приближающегося зверя. Плоское рыло становилось всё крупнее, и передо мной была только голова. Меня захлестнула ярость. Изо всех сил я толкнул камерой и ударил её по морде. Я ощутил волну от пронёсшегося мимо тяжёлого тела — и акула была в двенадцати футах от нас, снова кружа так же медленно, как прежде, невредимая и бесстрастная. Я подумал: какого чёрта он не подходит к киту? Славный сочный кит. Что мы ему сделали?
Синие акулы теперь поднялись и присоединились к нам. Мы с Дюма решили рискнуть и подняться на поверхность. Мы всплыли и высунули маски из воды. «Эли Монье» был в трёхстах ярдах, под ветром. Мы отчаянно замахали, но с корабля никто не ответил. Мы знали, что болтаться на поверхности с головой над водой — классический способ быть съеденным. Вися так, можно лишиться ног, как бананов с грозди. Я взглянул вниз. Три акулы поднимались к нам для согласованной атаки.
Мы нырнули и встали к ним лицом. Акулы возобновили манёвр кружения. Пока мы находились на глубине сажени или двух, они не решались приблизиться. Было бы отлично направиться к кораблю. Однако без ориентиров или наручного компаса мы не могли держать курс.
Мы с Дюма заняли позицию, когда каждый следил за ластами другого, исходя из теории, что акулы предпочитают нападать на ноги. Дюма делал быстрые рывки к поверхности, чтобы на несколько секунд помахать руками. Мы выработали систему: по очереди на короткое время всплывали, а тот, кто оставался внизу, поджимал колени к груди и следил за акулами.
Когда Дюма был наверху, синяя акула приблизилась к его ногам. Я закричал. Дюма перевернулся и решительно повернулся к акуле лицом. Зверь отступил и вернулся в круг. Когда мы всплывали, чтобы осмотреться, у нас кружилась голова и мы теряли ориентацию от вращения под водой; приходилось поворачивать головы, словно маяк, чтобы найти «Эли Монье». Мы не видели никаких признаков того, что наши товарищи заметили нас.
Мы приближались к изнеможению, и холод охватывал внешние слои наших тел. Я прикинул, что мы находимся под водой уже больше получаса. В любую минуту мы ожидали, что воздух в загубниках начнёт сжиматься — признак того, что запас воздуха на исходе. Когда это произойдёт, мы потянемся за спину и откроем клапан аварийного запаса. В аварийном резерве было пять минут воздуха. Когда он кончится, мы сможем бросить загубники и нырять в масках, задерживая дыхание. Это ускорило бы темп, удвоило бы расход наших сил и оставило бы нас лицом к лицу с неутомимыми, несокрушимыми созданиями, которым никогда не нужно дышать. Движения акул стали беспокойными. Они носились вокруг нас, работая всеми своими мощными плавниками, затем развернулись и исчезли. Мы не могли в это поверить. Мы с Дюма уставились друг на друга. На нас упала тень. Мы подняли глаза и увидели корпус шлюпки с «Эли Монье». Наши товарищи заметили сигналы и засекли наши пузырьки. Акулы удрали при виде шлюпки.
Мы повалились в лодку, слабые и потрясённые. Команда была так же встревожена, как и мы. Корабль потерял из виду наши пузырьки и сдрейфовал. Мы не могли поверить тому, что они сказали: мы пробыли в воде всего двадцать минут. Камера заклинило от удара о нос акулы.
На борту «Эли Монье» Дюма схватил винтовку и прыгнул в шлюпку, чтобы отправиться к киту. Он застал его едва живым. Мы увидели, как от кита отделилось коричневое тело и умчалось прочь — акула. Дюма подгрёб к голове кита и нанёс coup de grâce в упор разрывной пулей. Голова опустилась с открытой пастью, из дыхала струились пузыри. Акулы метались в красной воде, яростно набрасываясь на кита. Дюма погрузил руки в красную пену и накинул петлю на хвост — то самое, ради чего он начинал, пока нас отвлёк наш дружок.
Мы подняли кита на борт и были поражены полулунными акульими укусами. Дюймовая кожа кита была чисто вырвана кусками, без разрывов — десять-пятнадцать фунтов жира за один укус. Акулы ждали, пока нас отвлекут, чтобы наброситься на лёгкую добычу.
Кит стал самым крупным препарированием хирурга Лонже. Он провёл скальпелем по брюху. На палубу выплеснулся склизкий поток непереваренных трёхфунтовых кальмаров — многие из них целые, почти живые. В глубине желудка обнаружились тысячи чёрных клювов кальмаров. Мои мысли вернулись к сейсмограмме глубокого рассеивающего слоя. Совпадение обеда кита с линиями на ленте эхолота могло быть совершенно случайным. Это не было строгим доказательством. Но я не мог отделаться от ненаучной картины: тёмные сумерки рассеивающего слоя на глубине тысячи двухсот футов и киты, врезающиеся в луг, извивающийся миллионами щупалец кальмаров.
По пути в Дакар мы встретили стадо морских свиней. Дюма загарпунил одну в спину. Она плыла, как собака на привязи, в окружении стаи. Эти млекопитающие продемонстрировали решительное чувство солидарности. С той лишь разницей, что кита заменила морская свинья, Дюма и Тайе нырнули, воспроизводя предыдущую драму. На этот раз шлюпка тщательно отслеживала их пузырьки.
Я смотрел, как морская свинья плывёт на привязи, словно козёл-приманка, которого охотник на львов привязывает к столбу. Акулы пошли на морскую свинью. Это было жестоко по отношению к животному, но мы занимались серьёзным изучением акул и должны были довести дело до конца.
Акулы кружили вокруг морской свиньи, как ранее кружили вокруг нас. Мы стояли на палубе, рассуждая о трусости акул — существ, мощнее кого бы то ни было на земле, равнодушных к боли и великолепно оснащённых как убийцы. И всё же эти твари трусливо выжидали, прежде чем напасть. Слово «напасть» было для них слишком громким. У морской свиньи не было оружия, и она умирала в кругу хулиганов.
С наступлением темноты Дюма нанёс морской свинье coup de grâce. Когда она умерла, акула плотно прошла мимо млекопитающего, оставив в воде внутренности. Другие акулы проходили сквозь тушу морской свиньи, замутняя море кровью. Не было никаких резких ударов и укусов. Акулы снимали плотную плоть, словно тёплое масло, не сбавляя скорости.
Акулы никогда не нападали на нас решительно, если только авансы того серого и двух синих нельзя назвать настойчивым нападением. Не будучи до конца уверенными, мы полагаем, что акулы смелее атакуют объекты, плавающие на поверхности. Именно там зверь находит свою обычную пищу: больную или раненую рыбу и отбросы, выбрасываемые с кораблей. Встреченные нами акулы долго изучали погружённых людей. Ныряльщик — это животное, которое они могут ощущать как опасное. Пузырьки акваланга, возможно, тоже служат отпугивающим средством.
Увидев, как акулы плывут невозмутимо с гарпунами сквозь голову, глубокими колотыми ранами на теле и даже после сильных взрывов возле их мозга, мы не возлагаем никаких надежд на ножи как на оборонительное оружие. Мы считаем, что лучшая защита — это наша «акулья дубинка», крепкая деревянная палка длиной четыре фута, утыканная гвоздями на рабочем конце. Используется она, в некотором роде как стул укротителя львов: шипы вдавливаются в шкуру приближающейся акулы. Гвозди не дают дубинке скользить по скользкой коже, но не проникают достаточно глубоко, чтобы раздражать животное. Таким образом ныряльщик может удерживать акулу на нужном расстоянии. Мы носили акульи дубинки на ремешках на запястье во время сотен погружений в Красном море, где акулы были обычным делом. Нам ни разу не пришлось применить дубинку, и она может оказаться всего лишь очередной теоретической защитой от существа, которое ускользает от человеческого понимания.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 11. Монстры, которых мы встречали — «Безмолвный мир»
