Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
Глава 11
МОНСТРЫ, КОТОРЫХ МЫ ВСТРЕЧАЛИ
Рыбная ловля — одно из древнейших занятий человека, и рыбацкие байки вошли в фольклор очень рано. Поэты и любители приукрашивать природу добавили свою лепту в морские суеверия, которые живы и поныне. Бульварная пресса до сих пор не может устоять перед неподтверждёнными историями о морских чудовищах.
Когда столетие назад появился водолаз в шлеме, сага обрела последний драматический ингредиент — человека-героя, который спускается в пучину и сражается с чудищами. Их кровавые схватки расписывали сухопутные писатели. Одиноких, трудолюбивых водолазов можно простить за их молчаливое одобрение этих саг. В самом деле, водолаз в шлеме, запертый в своём медном колпаке и работающий почти всегда в грязных гаванях и каналах, не в силах определить, вызвана помеха в его воздушном шланге гигантским кальмаром или гнилой деревяшкой. Сомнение оставляет место для воображения.
Голый человек, плывущий в море, смешивается с окружающей жизнью и наблюдает за ней; за ним могут наблюдать другие пловцы и записывающий глаз объектива. Его приход означает конец суеверий.
Если отложить в сторону морского змея, то злодеи подводных мифов — акулы, осьминоги, морские угри, мурены, скаты-хвостоколы, манты, кальмары и барракуды. Мы встретили всех, кроме гигантского кальмара, который живёт за пределами нашей глубины. За исключением акулы, которая по-прежнему ставит нас в тупик, монстры, которых мы встречали, кажутся совершенно безобидной компанией. Одни равнодушны к человеку, другие проявляют любопытство. Большинство из них пугаются, когда мы приближаемся вплотную. Здесь я пишу о некоторых из наших «монстров» — и об акуле позже.
Наш опыт, разумеется, был в основном в Средиземном море, с более короткими периодами в Атлантике и Красном море. Возможно, монстры Средиземноморья уже приручены, а дикие живут в вашем океане. Рассмотрим случай оклеветанного осьминога.
Своей дурной славой осьминог обязан главным образом Виктору Гюго, который в «Тружениках моря» описал способ, которым осьминог поглощает пищу — в данном случае человека. «Вы входите в зверя, — писал он. — Гидра сливается с человеком; человек соединяется с гидрой. Вы становитесь единым целым. Тигр может только сожрать вас; спрут всасывает вас. Он тянет вас к себе, внутрь себя; и, связанный и беспомощный, вы чувствуете, как вас высасывают в этот ужасный мешок, который есть монстр. Быть съеденным заживо — это ужасно; но быть выпитым заживо — это невыразимо». С такими предчувствиями мы отправлялись в свои первые погружения. Встретив нескольких осьминогов, мы заключили, что «быть выпитым заживо» относится скорее к состоянию самого романиста, когда он писал этот отрывок, чем к ситуации человека, встретившего осьминога.
Бесчисленное количество раз мы предлагали себя для этого возлияния. Поначалу нас охватывало естественное отвращение при прикосновении к скользким поверхностям скал и животных, но мы обнаружили, что кончики пальцев не передают такого ощущения. Это облегчило первое прикосновение к живому осьминогу. Мы видели множество осьминогов на дне и цепляющихся за рифы. Однажды Дюма решил сорвать крапиву — он стащил осьминога со скалы. Он испытывал некоторую робость, но осьминог был небольшим, и Диди решил, что он для него слишком крупная закуска. Если Дюма и был несмел, то осьминог был в настоящем ужасе. Он отчаянно извивался, пытаясь вырваться от четырёхрукого монстра, и сумел освободиться. Он уплыл медленным реактивным способом, выпуская струи своих знаменитых чернил.
Вскоре мы уже обращались с головоногими любого размера. Дюма стал своего рода учителем танцев для спрутов. Он выбирал нежелающего ученика, крепко и нежно держал его и кружился, побуждая существо следовать за ним. Осьминог пускал в ход все уловки, чтобы сбежать. Застенчивое животное обычно отказывалось прикреплять свои присоски к человеческой плоти. Диди пытался обмотать щупальца вокруг своей голой руки — в той самой позе, которую приписывают вампирам, — но безуспешно. Осьминог не удерживал хватку. Диди силой прижимал присоски к руке и добивался кратковременного прилипания — его было легко устранить, хотя на коже оставались мимолётные следы.
У осьминога есть замечательная способность к адаптации. Дюма выяснил это, терпеливо играя с ними, пока не добился некоторой реакции. Обычно осьминоги были наиболее покладистыми, когда сильно уставали. Дюма отпускал обессилевшего осьминога и позволял ему уплыть реактивным ходом, волоча ноги. У осьминога два способа передвижения. Он может эффективно ползать по твёрдой поверхности. (Гай Гилпатрик однажды видел осьминога, выпущенного в библиотеке. Тот носился взад-вперёд по стеллажам, сбрасывая книги на пол — возможно, запоздалая месть авторам.) Его способ плавания состоит в том, чтобы набрать воду в голову, или вальву, и вытолкнуть её струёй, достигая умеренной скорости. Дюма мог легко догнать животное. Осьминог выпустил несколько чернильных бомб, а затем прибег к последней защите — внезапному нырку и замиранию на дне, где он мгновенно принимал окраску и рисунок окружающей местности. Зорко следя за этим камуфляжным трюком, Диди снова предстал перед созданием. Когда его средства психологической войны иссякли, осьминог безнадёжно оттолкнулся от дна, растопырил щупальца и обмяк, опустившись обратно на дно.
В этот момент Дюма обнаружил, что осьминог готов танцевать. Взяв ученика за «ноги», он вёл его через балетные импровизации. Несколько осьминогов, доведённых до такого состояния нервного срыва, имитационно реагировали на его движения и заканчивали урок в позе игривого котёнка. Когда воздух у Диди кончился, обессилевший осьминог остался лежать расслабленным, глядя, как Диди улетает в небо. Я знаю, это звучит как история из Марселя. Я предусмотрительно снял несколько фильмов в качестве доказательства.
Чернила осьминога изрядно разбавлены журналистской фантазией. Маски защищают наши глаза, поэтому я не могу сказать, токсичны ли чернила для зрения. Они не действовали на голую кожу и, по-видимому, не оказывали никакого эффекта на рыбу, проплывавшую сквозь облако чернил. Мы обнаружили, что выброс не был дымовой завесой, чтобы скрыть существо от преследователей. Пигмент не рассеивался; он висел в воде довольно плотным комком с хвостиком — слишком маленьким, чтобы скрыть осьминога. Если чернила не яд и не маскировка, какова их функция? Я услышал интересное объяснение от верного друга осьминога, Теодора Руссо, хранителя живописи Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Он предположил, что чернильная бомба — это имитация формы осьминога, чтобы отвлечь подслеповатых преследователей. Размер и форма облачка примерно соответствуют размерам плывущего осьминога, который его выпустил.
На плоском мелководье к северо-востоку от Поркероля мы наткнулись на настоящий город осьминогов. Мы едва верили своим глазам. Научные представления, подтверждённые нашим собственным опытом, гласят, что осьминог живёт в расщелинах скал и рифов. Однако здесь стояли странные виллы, несомненно построенные самими осьминогами. Типичное жилище было накрыто плоским камнем длиной около двух футов и весом, возможно, фунтов двадцать. Одна сторона камня была приподнята на восемь дюймов и подпёрта двумя опорами — камнем и красным строительным кирпичом. Грязевой пол внутри был углублён на пять дюймов. Перед навесом возвышалась стенка из накопленного мусора: крабьи и устричные панцири, камни, осколки глиняной посуды, актинии и морские ежи. Из жилища высунулось щупальце и обвилось вокруг обломков, а совиные глаза осьминога смотрели на меня поверх стенки. Когда я приблизился, щупальце сократилось, сгребая мусор к двери и скрывая обитателя. Мы сделали цветные фотографии дома осьминога.
Для меня это наблюдение было примечательным: оно может доказывать, что осьминог способен использовать орудия, что предполагает сложные условные рефлексы, которые, насколько мне известно, ранее осьминогу не приписывались. Собирая материалы для постройки дома, поднимая камень и удерживая его, пока вставляет опоры из гальки и кирпича, осьминог, возможно, повысил свой рейтинг в классификации видов по уровню развития мозга.
Любопытно поразмышлять о любовных играх осьминогов, которых мы никогда не видели в море. Их описал Генри Ли, бывший смотритель Брайтонского аквариума в Англии, «Босуэлл» осьминогов. Восемьдесят лет назад Генри Ли терпеливо наблюдал за первым пойманным английским осьминогом в резервуаре в Брайтоне. Он написал глубоко остроумную книгу под названием «Осьминог — спрут фактов и вымысла». Для своей викторианской аудитории Ли писал: «Я могу сказать мало об оплодотворении яиц осьминогов в книге, предназначенной для читателей всех классов». После этого благочестивого заявления Генри Ли перешёл к описанию увиденного: «В брачный сезон происходит любопытное изменение в одной из рук самца осьминога. Конечность опухает, и из неё развивается длинный червеобразный отросток, снабжённый двумя продольными рядами присосок, на конце которого тянется тонкая удлинённая нить. Когда её обладатель предлагает руку и сердце даме-осьминогу, она принимает её, и удерживает, и уплывает вместе с ней, ибо этот необычный вырост затем отделяется от руки ухажёра и становится движущимся существом с отдельной жизнью, продолжая существовать некоторое время после того, как был передан на её попечение».
Излюбленным местом обитания другой породы монстров был лагерь на глубине ста тридцати футов в La Séche du Sarranier на Лазурном Берегу. Грунт там был необычным — он казался песчаным, пока мы не приблизились и не увидели, что это поле странных округлых камешков органического происхождения, окрашенных в нежные оттенки розового и лилового. Там было несколько каменных пирамидок, обитаемых муренами и каменными окунями, но место принадлежало скатам. Множество хвостоколов, орляков и шиповников покоилось плашмя на гальке. Когда мы подплывали к ним, они насторожённо приподнимались на кончиках крыльев, готовые бежать, а когда мы приближались вплотную, они поднимались парами и уплывали. Мы часто видели, как они плавают парами, но нам так и не удалось поймать естественную пару, чтобы проверить, не являются ли они половыми партнёрами. Однажды я наткнулся на двух хвостоколов среднего размера, спавших на дне. Один проснулся и начал взлетать. Он заколебался, вернулся к другому и разбудил его, хлопая крыльями. Они уплыли вместе.
Когда мы, застыв без движения, скользили в королевство скатов, они оставались на месте, вращая большими круглыми глазами и пристально наблюдая за нами. Более толстые тела были беременными самками, которые долго вынашивают детёнышей, словно запуская их в жизнь как можно более подготовленными к борьбе за существование. Охота на скатов с гарпуном больше не интересует нас. Убийство — дело простое и недостойное. В первые дни мы иногда гарпунили скатов. Одна добыча удивила нас, родив на песке. Тайе поднял одного из детёнышей длиной в восемь дюймов, чтобы вернуть его в воду. Новорождённый нанёс ему увесистый укол.
Рыбаки иногда страдают от скатов, поднятых на борт, и соблюдают правило отсекать хвост, как только животное оказывается в лодке. Раны часто инфицируются. В хвосте есть ядовитая железа, а толстый слой слизи на зазубренном шипе может занести инфекцию в рану.
Скаты не опасны для ныряльщика. Скат никогда не нападёт на человека. Знаменитый шип — не наступательное оружие, а реакция на беспокойство. Шип расположен у основания хвоста и занимает лишь шестую часть его длины. Дюма подплывает к скату сзади и хватает кончик хвоста — это гарантия от случайного укола. Скат пытается высвободить хвост из захвата, но не может пустить в ход шип, пока Дюма держит его за кончик. Пилообразное орудие предназначено для защиты при нападении сзади и сверху. Купальщики, наступившие на ската, могут получить этот рефлекторный удар, нанесённый так глубоко, насколько испуганное животное может замахнуться. Это может означать несколько недель в больнице.
Когда мы ныряли у Прайи на Островах Зелёного Мыса, по дну проплыла тень. Я подумал, что это облако, промчавшееся в том, другом мире, пока Дюма не крикнул и не указал вверх. Прямо над нами проплыла манта-скат с размахом крыльев восемнадцать футов. Она затмила солнце. Она не плыла — она летела. Изогнутые концы крыльев разрезали поверхностную плёнку. Брюхо было эмалево-белым, настолько же белым, насколько спина была чёрной. Сверхъестественное зрелище длилось недолго. Скользя без видимых усилий, манта уходила от лучшей двухузловой погони Дюмы, взмахнула крыльями и ускорилась, скрывшись в морском тумане.
Рыбаки боятся мант — суеверие, подкреплённое их ночной проделкой: мощным прыжком в воздух и глухим шлепком тонны мяса о воду. Рыбаки предупреждали нас, что манты убивают ныряльщиков, оборачиваясь крыльями вокруг человека и удушая его, или же заключая ныряльщика в объятия и раздавливая о дно. Но вместо страха у ныряльщика они вызывают восхищение у того, кому посчастливилось увидеть их в полёте. Мы препарировали манту, чтобы изучить её пищеварительную систему. У неё не было ни зубов, ни жерновов. Пища захватывалась мощным водяным насосом из жаберных щелей и рта, который затягивал большие объёмы воды в сложную фильтрующую систему, отцеживающую частички планктона, мелкие, как детская каша, и пропускающую их через крошечное горло. В отличие от хвостокола, на хвосте у неё не было шипа. Манта должна была полагаться исключительно на свою скорость, чтобы выжить. Она не могла причинить вреда никому, кроме планктона.
На острове Брава Дюма проник сквозь маскировку крупной морской черепахи, которая цеплялась за скалу, уверенная в своём слиянии с рифом. Он приблизился сзади и схватил панцирь за оба края. Изумлённая черепаха дёрнула ластами. Диди поднял животное и слегка подтолкнул ластами. Возмущённая черепаха включилась в парное скольжение и покатала Диди по вертикальной петле. Дюма поэкспериментировал с несколькими авиационными фигурами, включая достойный иммельман, и отпустил свой буксир. Черепаха не поняла свободы. Она повторила последнюю петлю, словно комик, исполняющий дубль, прежде чем погрести прочь в зелень.
В подводной литературе мурена — грозный гангстер глубин. Она охраняет не меньше затонувших сокровищ, чем литературный осьминог. Рыбаки боятся мурен на реалистичной основе. Трепеща в предсмертной агонии, в смертный час укусит всё, что поднесут к её челюстям. Мудрые рыбаки разбивают ей голову, как только она оказывается в лодке. Римские историки рассказывают, что Нерон бросал рабов в бассейны с муренами, чтобы развлечь друзей зрелищем живых людей, поедаемых заживо. Эта знаменитая жестокость, правдива она или нет, навсегда создала мурене дурную репутацию. Нерон, должно быть, методично морил пленных мурен голодом, пока у них не оставалось выбора меню.
Мурены не нападают на людей в море. Они представали перед нами, высунув из норы лишь голову и шею. Выглядели они довольно устрашающе. В дополнение к скорости, камуфляжу и оружию рыбы применяют психологическое воздействие. Мурена проводит пропаганду своими злыми глазами и обнажёнными клыками. Если бы она могла шипеть, как дикая кошка, она бы шипела. Мурен также находят в затонувших кораблях, где они глядят василисковым взглядом из обрасших гнёзд из труб и сундуков. Увы, она так же прозаична, как вы, я или кошка. Она желает, чтобы её не тревожили на предназначенном жизненном пути. Она — убеждённый домосед. Однако она может нанести укус вторгшемуся. Однажды Дюма засунул руку в риф за омарами у маяка Машадо и получил укус мурены в палец. Укус был незначительным и зажил за ночь. На следующий день рана снова открылась и закрылась. Дюма сказал: «Мурена не нападала на меня. Она предупредила мою руку, чтобы та убиралась и не возвращалась». Инфекции не было. Укус не был ядовитым.
Когда мы работали в гавани древнего Карфагена, мы навестили доктора Эльдта, директора океанографической станции в Саламбо. Он и его жена с большим энтузиазмом относились к тунисской морской фауне и настоятельно рекомендовали нам увидеть одно из самых ужасных и величественных зрелищ, которые мы когда-либо видели, — мадрагу Сиди-Дауда. Мадрага — это гигантская сеть для ловли тунца, возникшая много веков назад в Эгейском и Адриатическом морях, а затем перенесённая в Тунис. Это крупноячеистая вертикальная сеть длиной в милю-другую, которая протягивается наискосок от берега и заканчивается в море четырьмя просторными камерами, куда попадают крупные тунцы в начале летнего нерестового сезона.
Тунцы — мигранты; некоторые зоологи считают, что они путешествуют вокруг света. Путешествуя по миру или будучи гражданами одного океана, тунцы неизменно подходят к берегу в нерестовый сезон и плавают косяками вдоль пляжей. Они всегда ориентируются так, чтобы правый глаз был обращён к берегу. Аристотель, который был неплохим океанографом, заключил, что тунцы слепы на левый глаз, и это поверье до сих пор бытует среди средиземноморских рыбаков. Но какова бы ни была причина, по которой тунцы-медовики держат берег справа по борту, именно эта особенность подписывает им смертный приговор.
Когда стая натыкается на мадрагу, она поворачивает влево вдоль сетчатой стены, огибая препятствие, и попадает прямо в ловушку. Арабские рыбаки в лодках следят за входом в ловушку и закрывают дверь, когда рыба заходит. Они впускают тунца во второе помещение и закрывают его, чтобы наружная дверь могла быть открыта для новых прибывших. Рыбу проводят в третью камеру, за которой находится камера смерти, называемая зловещим сицилийским словом «корпо». Шестьдесят гигантских тунцов и сотни бонитов находились в корпо, когда мы прибыли в деревню Сиди-Дауд, чтобы снять кровавую бойню на цветную плёнку.
Корпо отбуксировали к берегу. На молу стояли распорядитель и главный палач — раис, величественная фигура в красной феске и американских армейских штанах. Он поднял флаг как сигнал к матанце (резне). Сотни арабов собрались на устойчивых плоскодонных лодках и расположились каре вокруг корпо. Раиса подвезли к центру. Он приказал начать ритуал. Из рыбаков вырвался варварский рёв, и они запели старую сицилийскую песню, традиционную для матанцы. В такт песне лодочники выбирали стены сети.
Марсель Ишак снимал зрелище с лодки над корпо, а Дюма и я нырнули в сеть, чтобы запечатлеть его снизу. Погружённые в кристальную воду, мы не видели обеих боковых стен корпо и вообразили, что рыбы тоже их не видят. Мы бессознательно прониклись психологией обречённых животных. В морозно-зелёном пространстве мы лишь изредка видели стаю. Благородные рыбы, весом до четырёхсот фунтов каждая, кружили и кружили против часовой стрелки, согласно своей привычке. По контрасту с их мощью стена сети казалась паутиной, которая должна была бы порваться перед их натиском, но они не пытались её прорвать. Над поверхностью арабы стягивали стены корпо, и поднимающееся дно открывалось взгляду.
Жизнь предстала в новой перспективе, когда мы посмотрели на неё глазами существ, запертых в корпо. Мы размышляли, каково это — быть в ловушке вместе с другими животными и проживать их трагедию. Дюма и я были единственными в этой сужающейся, сжимающейся тюрьме, кто знал исход, и нам было суждено выбраться. Возможно, мы были слишком сентиментальны, но нам было стыдно за это знание. У меня возник порыв взять свой поясной нож и прорезать дыру для массового побега на свободу.
Камера смерти уменьшилась до трети своего размера. Атмосфера становилась возбуждённой, неистовой. Стая плавала беспокойно и быстрее, но всё ещё строем. Их глаза смотрели на нас почти с человеческим выражением страха.
Моё последнее погружение состоялось как раз перед тем, как лодочники закрепили корпо, чтобы начать убийство. Никогда я не видел зрелища, подобного камере смерти в последние мгновения. В пространстве, сопоставимом с большой гостиной, тунцы и бониты метались в безумии во всех направлениях. Инстинкт медового месяца, державший тунцов правым глазом к берегу, наконец был разрушен. Рыбы вышли из-под контроля.
Мне потребовалась вся сила воли, чтобы остаться внизу и направить камеру в бешеный водоворот рыб. С инерцией, казавшейся локомотивной, тунцы неслись на меня, спереди, наискось и поперёк. Уклоняться от них было невозможно. Обезумев, потеряв чувство времени, я услышал, как кончилась плёнка, и всплыл сквозь мечущиеся тела. На моём теле не было ни царапины. Даже в своём буйстве гигантские рыбы уклонялись от меня на дюймы, лишь массируя меня попутной волной, когда проносились мимо.
Сети закрепили, раис подал церемониальный знак казни. Он снял феску и отсалютовал тем, кому предстояло умереть. Рыбаки ударили по метавшейся на поверхности массе большими баграми. Море стало красным. Пятерым или шестерым мужчинам требовалось вонзить багры в одного тунца, чтобы вытащить его, трепещущего и изгибающегося, как грубая механическая игрушка. Лодки качались от конвульсивно истекающих кровью груд тунцов и бонитов. Рыба прекратила борьбу, и забрызганные кровью рыбаки прыгнули в розовую воду корпо, чтобы омыться и отдохнуть.
Более любой другой рыбы, большой лихий — это аристократ океана, чуждый сетям и крючкам, живущий в свободе ниже пятнадцати саженей, снисходящий до прикосновения к земному миру лишь у отдалённых мысов, одиноких рифов и глубоких затонувших кораблей. Лихий цвета океана; удлинённый, мощный, быстрый и гибкий, с лимонно-жёлтой полосой на морско-серебристых боках. Иногда в одиночку, чаще группами, лихий появляется из жидкого ничто в мире ныряльщика и устремляет на него ланье око. И тогда все прочие рыбы кажутся убогими провинциалами. Лихий — космополит, которого за долгий путь от Сидона до Геркулесовых Столпов не впечатляет вид людей — один заслуживающий исследовательской паузы, а на следующий день — просто пешеход, которого следует оттеснить с дороги.
Мы видели их подсвеченными на фоне неба, кружащих вокруг скалистой иглы, окружённой ореолом пены. Как и тунцы, лихии — крупные, мигрирующие хищники. Человек предаёт тунца сетями и ловит на лески, но лихий не даётся в руки. Они так успешно избегают крючков и тралов, что рыбаки и учёные считают лихия редким видом, не превышающим трёх футов в длину. Однако мы насчитали гораздо больше лихиев, чем тунцов, и не удивляемся, встречая шестифутовых особей. Для нас вид лихия — знак по-настоящему рискованного погружения.
Барракуды не представляют опасности для ныряльщиков. Несмотря на подводные сказки, я не знаю ни одного достоверного свидетельства нападения барракуды на ныряльщика. Множество крупных барракуд проплывали мимо нас в Красном море, Средиземноморье и тропической Атлантике, не проявляя ни малейшей агрессивности.
Ныряльщик слишком занят, избегая одного по-настоящему опасного подводного животного, чтобы беспокоиться о барракудах. Эта реальная опасность глубин — обыкновенный морской ёж, роющийся в дне игольчатый иглокожий с острыми, хрупкими шипами. Он ни в коем случае не агрессивен, он просто вездесущ. Ёж, возможно, не соответствует требованиям любителей монстров, но когда врезаешься в ежа, злодейства хватает. Его шипы проникают в плоть и обламываются. Их чрезвычайно трудно удалить, и они могут загноиться. Мы следим за морскими ежами зорче, чем за барракудами.
Более серьёзная неприятность — жалящие медузы, чьи разноцветные хрустальные купола висят в воде, словно небольшие морские мины. Они привлекательно расписаны в тёмно-синий, коричневый и жёлтый цвета. Многие разновидности медуз могут нанести сильный ожог. Самая распространённая и опасная — португальский кораблик, чьё появление у морского побережья испортило не один курортный сезон. Животное плавает на поверхности, свешивая длинные ядовитые нити. Я совершил погружение у Бермудских островов сквозь колонию корабликов, настолько плотную, что было трудно найти место, чтобы войти в воду. Оказавшись в безопасности под поверхностью, я поднял голову и увидел потолок вредоносных нитей, обрамляющих небо до самого горизонта. Среди нитей плавали маленькие рыбки номеус, из семейства судаковых, имеющие отпущение от кораблика. Он никогда их не жалит.
Два важных живых врага подводного человека — огненный коралл и морской ядовитый плющ, ожоги от которых могут длиться днями. Это аллергические явления — некоторые люди обладают иммунитетом, а другие не испытывают боли при первом контакте, но второе воздействие вызывает сильную сыпь. Антигистаминные кремы заживляют ожоги морского плюща и огненного коралла за несколько часов.
Таковы некоторые из монстров, которых мы встречали. Если никто из них нас не съел, то, возможно, потому, что они никогда не читали инструкции, столь щедро предоставленные морской демонологией.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 10. Морские спутники — «Безмолвный мир»
