Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Морские спутники
В плавании на батискафе у нас было несколько недель, чтобы приступить к первой работе в открытой Атлантике. Мы изучали карты и нашли две магические точки, помеченные как Спасательные острова, между Мадейрой и Канарами. Лоция описывала их как необитаемые. Мы взяли курс на них через зону акул, и меры предосторожности были необходимы. Ныряльщики спускались парами, прикрывая друг друга, а таблетки репеллента от акул — ацетат меди — «флай-токс», как мы их называли, — крепились к щиколоткам.
У уединённого острова Сальважен-Гранди мы с Диди спустились по трапу для первого погружения — он нёс большой арбалет с взрывным гарпуном, а я — кинокамеру. Мы оттолкнулись от трапа и опустили маски в воду. С отчаянным рефлекторным движением мы одновременно вцепились в трап. Мы мельком увидели нечто, пробудившее страх, которого мы никогда раньше не испытывали. Это была чистая вертиго.
Мы переглянулись и осторожно снова опустили глаза под воду, держась за корабль. Мы увидели дно на глубине ста футов (30 м) в мельчайших деталях. Казалось, воды под нами не было. В пространстве не было ни крупинок животных, растений или минералов. Это была дистиллированная вода, а не та благодатная, полная взвеси стихия, которую мы называли прозрачной водой, где исключительная видимость охватывала площадь не больше концертного зала. Мы видели ужасающе яркий ландшафт. Если бы мы отпустили опору, нам казалось, мы рухнули бы сквозь пустоту и разбились о зловещие скалы, устилавшие дно далеко вокруг.
Наконец мы погрузились, и, к нашему удивлению, море поддержало нас. Мы поплыли вниз, видя друг друга как грубых, незнакомых животных в этой хирургически чистой воде. В нескольких метрах ниже мы прошли мимо группы неподвижных барракуд, не обративших на нас никакого внимания. Каменные окуни и сельди застыли, словно под гипнозом.
Самым странным осознанием были голые, глянцевые, коричневые завитки лавового склона — на ощупь они казались отполированными. Наш друг, профессор Пьер Драк, говорил нам, что на земле, видимо, нет ни одного подводного камня или рифа, не покрытого флорой и фауной. Здесь было исключение. На затопленном склоне Сальважен-Гранди ни одно привычное растение или животное не появлялось на жуткой лаве, за исключением одного вида, который мы почти не заметили от недоверия. Вдоль скалы были несметные тысячи морских ежей — крупная тропическая разновидность с двенадцатидюймовыми (30 см) иглами. Мы лёжа на боках смотрели на цепляющуюся нацию ежей, ритмично двигавших иглами, словно пшеничное поле под дуновением ветерка. Мы перевернулись на животы и снова ощутили головокружение пустоты. Нас успокоило, когда мы увидели, как наши пузырьки устремляются к небу, и обнаружили, что можем действительно всплыть и ухватиться за трап. Мы не подстрелили ни одной рыбы и не сделали ни одного снимка. Это было не похоже на море.
Однажды поздним летним утром «Эли Монье» вошёл в Дакар в спокойном море, которое, как мы знали, было иллюзорным покровом, скрывающим тысячи акул. Мы готовились к атлантическим акулам два года. У нас была лучшая защита от акул, когда-либо изобретённая человеческим разумом и могучими кузнецами Тулона. Это была железная клетка, напоминающая львиную клетку в балагане, разборная конструкция, которую можно было быстро собрать и опустить в воду. В ней была дверь, через которую ныряльщик мог выходить и заходить под водой и запираться от акул. Мы считали, что акулы наиболее опасны, когда ныряльщик входит в воду или выходит из неё. Теперь мы могли безопасно опуститься, выйти на дно для работы, вернуться в камеру, запереться и быть поднятыми в полной безопасности. Внутри клетки был зуммер для связи с кораблём.
Грандиозный дебют этого человеческого зверинца состоялся к югу от острова Мадлен у Дакара. Дюма, Тайе и я — гордые конструкторы — взяли на себя честь первого погружения. Обутые в тяжёлые трёхбаллонные акваланги, с камерами и арбалетами, мы вошли в клетку на палубе и вцепились в прутья, когда грузовая стрела вынесла нас над водой. Повиснув на конце стрелы, мы почувствовали, что плавная качка «Эли Монье» несколько усилилась, словно начало аттракциона в парке. Мы помахали на прощание нашим восхищённым товарищам и погрузились под стеклянную зыбь.
Вода — обволакивающая среда. Она прижала нас к потолку клетки. Мы оттолкнулись и свободно парили внутри прутьев. Эффект был сродни нелепой подводной птичьей клетке, где три человека кувыркались в неуклюжем полёте. Ныряющий корабельный кран дёргал клетку вверх-вниз, нанося нам чувствительные удары по макушке и ногам и с силой швыряя нас о прутья. По мере удлинения троса клетка вела себя ещё более живописно. Наши полые баллоны бились о прутья, издавая громкие, похожие на колокольный звон звуки, которые разносились по морю. Девять баллонов, грохочущих о клетку и друг о друга, звучали как нетрезвый звонарь, приветствующий Новый год.
Мою маску сорвало, и я ударился головой о клетку. Я поправил маску, отказываясь подавать сигнал о поражении. Я нажал зуммер, чтобы нас опускали на дно. Трос остановился с мощным рывком и раскачал потрёпанных пассажиров взад-вперёд над мутным дном. Мы держались и с тоской смотрели сквозь прутья на свободу. Стайка коричневых рыб-докторов с ярко-жёлтыми шипами, разодетых как на день в зоопарке, остановилась и заглянула на нас. Они уплыли прочь, и появилась шестифутовая (1,8 м) барракуда. Она проплыла мимо, не останавливаясь, но мы не преминули оценить её обхват. Барракуда могла бы с лёгкостью проплыть сквозь прутья нашей клетки. Я подал сигнал поднимать.
Человеческая клетка использовалась после этого лишь однажды, когда её спустили пустой как аварийное убежище. Позже мы встречались с акулами и без клетки.
Наш эхолот обнаружил обломки французской подводной лодки, затонувшей во время войны на глубине семидесяти пяти футов (23 м) у входа в гавань Дакара. Мы нырнули к обломкам. Судно лежало чистое и прямое, окружённое такими тучами рыб, каких мы редко видели, — мелкие серебристые мальки и тёмные пампы. Дюма подплыл в тень портового винта и оказался лицом к лицу с гигантским групером — разновидностью, родственной нашему знакомому средиземноморскому меру. Этот экземпляр был в десять раз крупнее наших старых знакомых. Он весил не менее четырёхсот фунтов (180 кг). Широкая плоская голова и крошечные глаза надвигались на Дюма. Безобразная пасть распахнулась, достаточно широкая, чтобы вместить Дюма. Он знал, что у малоподвижных груперов, по сути, нет зубов, но казалось, что эта особь могла проглотить его целиком, не пережёвывая, как меру, который плавает с открытым ртом, заглатывая целиком осьминогов и омаров. У Дюма не было оружия, а я был вне поля зрения, выбирая ракурс для съёмки. Пещерообразная пасть приблизилась на расстояние двух футов (60 см). Дюма грёб назад, сохраняя дистанцию и бдительность. Монстр не торопился, и Дюма держал скромный интервал. Диди знал, что этот вид безвреден, но это утешение казалось далёким, когда он смотрел в эту пасть. Долгое время — или, во всяком случае, так показалось Диди — он отступал, пока они с групером обменивались взаимными взглядами, полными отвращения. Чудовище потеряло интерес, отвернулось и вернулось в своё тёмное убежище под затонувшей подводной лодкой. Дюма всплыл в задумчивом настроении. «Представь, что тебя проглотил паршивый групер», — сказал он.
Пожалуй, самым очаровательным нашим спутником в море был тюлень. Когда-то Средиземноморье изобиловало тюленями-монахами, Monachus albiventer — видом, известным с древних времён от Чёрного моря до восточной Атлантики. Во время распространения коммерческого тюленьего промысла в семнадцатом веке тюлени-монахи были безжалостно истреблены людьми, разделявшими нравы ньюфаундлендца Абрахама Кина, который хвастался, что был величайшим убийцей животных в истории — он убил миллион тюленей. Однако время от времени мы слышали от старых рыбаков рассказы о живых тюленях-монахах.
След исчезнувших тюленей привёл нас в Ла-Галит — группу крошечных островков в тридцати пяти милях (56 км) к северу от Туниса, знаменитых своими омарами, которых держат живыми в затопленных садках, пока за ними не придут суда из Туниса или материковой Франции. У Ла-Галит был болтливый рыжеволосый мэр, который категорически утверждал, что видел живых тюленей-монахов. «Однажды вечером все видели тюленя, разорявшего садок с омарами возле мола. Он так навредил, что, когда всплыл подышать, на нём сидел садок, как причудливая шляпа». Мы хохотали до упаду при этой картине. «Мы все это видели, — воскликнул мэр. — Я покажу вам пещеры, где живут тюлени».
Мосье ле Мэр провёл нас к трём пещерам, в которых не было следов животных. У четвёртой пещеры Тайе, Дюма и Марсель Ишак, исследователь Гималаев, высадились на берег, чтобы вспугнуть любых существ, обитавших в ней. Жан Алина и я нырнули ко входу в пещеру; он занял позицию в пятнадцати футах (4,5 м) передо мной за камнем, а я направил камеру на подводный пологий склон. Береговая группа бросила камень в пещеру. К их изумлению, оттуда вывалились два больших испуганных тюленя-монаха — серая самка и огромный белый самец — и, обрушив каскад камней, ринулись в воду. Monachus albiventer вернулся в зоологию.
В тенистом устье пещеры я увидел большой белый силуэт, приняв его за необычную рыбу. Хотя я был готов к встрече с тюленем-монахом, мысль о белом тюлене не укладывалась в голове — взрослый тюлень-альбинос — большая редкость. Алина был достаточно близко, чтобы разглядеть, что это тюлень, и принялся отчаянно жестикулировать, чтобы я включил камеру. Тюлень остановился в шести футах (1,8 м) от Алина. Старый альбинос был уникален сам по себе, но он никогда не видел двувостую рыбу, извергавшую облака пузырей. Самец вытянул ласту, закатил огромные глаза из стороны в сторону и с великолепным жестом расправил усы. Он поплыл прямо на меня. Алина был достаточно близко, чтобы погладить седой белый бок тюленя, когда тот проплывал мимо.
Мы поспешили обратно на борт, переоделись в сухое и отправились на исследование пещеры. Внутри осмотр с фонариком обнаружил проход, достаточно широкий, чтобы в него мог пролезть человек. Пришлось проползти двадцать футов (6 м) до внутренней камеры двадцати футов (6 м) в диаметре, наполненной сильным животным запахом. В центре камеры наши фонари обнаружили нетронутый скелет большого тюленя-монаха. Вот оно — гетто, в котором выжил этот вид, где они рождали детёнышей вдали от глаз человека-убийцы, и сюда они заползали умирать, когда их единственный враг подстреливал их. Нас не отпускало ощущение, что скелет был гробницей. Он лежал, словно ухоженный памятник.
Наши поиски тюленя-монаха привели нас дальше, в Порт-Этьен, французский форпост у Испанского Золотого Берега. Там, в хижине из гофрированного железа, мы встретили одинокого человека, мосье Коссе, который заявил, что тюлени — его единственные друзья. «Я выучил свист, который подзывает их ко мне, — рассказал Коссе. — По воскресеньям я прихожу рано, тихо подползаю по песку к ним в середину, и мы проводим день на пляже». Мы смотрели на него и гадали, кто вымер — тюлени-монахи и Коссе или наша цивилизация.
Он знал две сотни выживших из якобы исчезнувших колоний тюленей Золотого Берега. После того как он познакомил нас со стадом, мы надели плавки, чтобы подражать общительным ползаниям на животе нашего хозяина. Филипп и Диди, в масках и ластах, заплыли с моря. Они были осторожны, избегая слишком фамильярного контакта с млекопитающими вдвое больше их самих, способными прокусить плоть и кость своими мощными челюстями. Двадцать тюленей плескались в прибое, включая крупного тёмного самца, мать с детёнышем и нескольких игривых подростков.
Плавая в воде, Дюма внимательно изучал технику ныряния тюленей. Они закрывали ноздри, поворачивались на бок, касались воды щекой и исчезали без единого всплеска. Дюма — самый «текучий» из нас — выглядел неуклюжим, пытаясь им подражать. Тяжёлая зыбь билась о скалы, поднимая мутную воду, полную жалящих микроорганизмов и стрекающих медуз, но Диди и Филипп были слишком поглощены своим уроком плавания, чтобы замечать неудобства. Тюлени, казалось, наслаждались визитом любителей. Крупный самец бесшумно нырнул за спину Тайе и вынырнул, чтобы удивить его, оказавшись лицом к лицу. Филипп сложил ладонь ковшиком и плеснул тюленю в морду. Тюлень фыркнул и дунул, как маленький мальчик. Дюма зашёлся смехом. Смех перешёл в крик. Он перевернулся и опустил маску в воду. Он увидел удаляющийся зад тюленя, который подкрался и пощекотал ему спину своими усами.
Я решил, когда мы впервые увидели потерянную колонию, взять детёныша во Францию и научить его нырять с нами, как охотничью собаку. Мы похитили подростка весом в восемьдесят фунтов (36 кг) сетью, спущенной со скалы. Когда мы вытягивали сеть, из прибоя за нами следили укоризненные глаза. Глаза Коссе выражали то же разочарование. «Не волнуйтесь, — сказал я, — мы будем очень хорошо заботиться о нём. Мы подружимся с ним».
Матросы назвали детёныша «Да́мбо». Они установили на палубе печально известную клетку от акул и постелили в ней коврик для него. Детёныш дулся, лежал пластом и отказывался есть. Дамбо не ел уже шесть дней, когда мы зашли в Касабланку. Встревоженные, мы попытались арендовать общественный морской бассейн, чтобы вывести щенка из оцепенения. Пока мы договаривались о бассейне, на борт поднялся приветливый арабский рыбак и заглянул на нашего печального тюленя сквозь прутья бывшего человеческого зверинца. «Слышь, — сказал гость, — тюлени обожают осьминогов. Попробуйте». Я схватил его за руку. «Пожалуйста, достаньте нам осьминогов».
Рыбак сошёл на берег, срезал оливковую ветку и привязал её к шесту. Он сунул ветку в воду у каменных пирсов мола и поддразнил серебристыми листьями трещину. Осьминог, решив, что листья — мелкие рыбёшки, высунул щупальце и обвил его вокруг приманки. Когда осьминог обхватил её всеми щупальцами, наш друг дёрнул головоногого на мол. За двадцать минут он добыл трёх небольших осьминогов.
Мы бросили их в клетку Дамбо. Детёныш вскочил и проглотил их, как спагетти. С этого момента Дамбо пожирал любую рыбу, какую мы могли купить. Он стал поразительно общительным, но у энергичного детёныша обнаружилась тревожная сторона его дружбы: он съедал рыбы на $200 в месяц. Мы подсчитали, что, когда он вырастет, он будет съедать на тысячу долларов еды в месяц.
Мы подумывали выпустить его в Средиземное море, но поняли, что Дамбо, теперь не боявшийся людей, вынырнет рядом с каким-нибудь рыбаком, заорёт, требуя еду, и будет убит в панике. Мы не могли отправить его обратно на Золотой Берег. Да и приняла бы его колония такого искушённого иностранного путешественника? Мы с грустью решили отдать его в марсельский зоопарк, где ему выделили собственный большой бассейн. Мы навещали его несколько раз. Из Африки Коссе прислал ему рождественские поздравления. Но вскоре Дамбо перестал узнавать своих благодетелей с «Эли Монье». Он отвернулся от нас и залаял на маленькую старушку в чёрном, которая ежедневно приходила дать ему рыбку.
Мы посетили буйные воды островов Зелёного Мыса, где каждое погружение было для нас чудом. Мы представляли, какие наблюдения мог бы сделать Чарльз Дарвин, исследовавший эти места в 1831 году во время знаменитого океанографического плавания на HMS Beagle, будь у него наше снаряжение. «Разглядывая морских животных, держа голову примерно в двух футах над скалистым берегом, — писал Дарвин, — я не раз был ошпарен струёй воды, сопровождаемой лёгким скрежещущим звуком… Я обнаружил, что это была каракатица… Я заметил, что одна из них, которую я держал в каюте, слабо фосфоресцировала в темноте».
Нам было дано наблюдать за каракатицей, или осьминогом, держа голову под водой. Мы видели, как в глубине плавают огромные скаты и манты. У острова Боавишта голубые омары были так многочисленны, что расщелин для них не хватало. Бездомные бродили по дну по переполненным бульварам между жилищами домовладельцев. Это напоминало трафик города в замедленной съёмке.
Черепахи Бравы поразили нас продолжительностью своего пребывания под водой. Пойманная черепаха в зоопарке часто всплывает за воздухом, но здесь, в дикой природе, они отдыхали на дне часами. Лишь однажды мы видели, как черепаха поднялась подышать. Возможно, их метаболизм настолько низок, что черепахам требуется мало кислорода, за исключением случаев, когда они энергично гребут, спасаясь бегством.
На глубине пятидесяти футов (15 м) у Бравы мы обнаружили большой туннель, проходящий насквозь через небольшой остров. В тёмной внутренней части можно было оглянуться на успокаивающее изумрудное сияние входа, проплыть сквозь лучи серебристого света, падающие из провалов в скале сверху, и, завернув за угол, увидеть манящую зелень моря у дальнего выхода. Входы пещеры кипели яркими серебристо-голубыми рыбами, оживлёнными, как свадебная процессия. Сборища были именно этим — происходило массовое бракосочетание крупных голубых ставрид. Их брюшки были раздуты от икры. Ставриды были повсюду во внешних водах, в быстро движущихся фуражирных группах от четырёх до тридцати рыб, но здесь они собирались сотнями в сверкающую массу, кружащуюся в тени. Они были весьма взбудоражены вторжением ныряльщиков и собрались вокруг нас с укоризненным видом, словно гости на респектабельном приёме, сверкающие взглядами на непрошеных пьяниц.
Мы входили в пещеру медленно, из тёмных углов, чтобы не тревожить их, и становились свидетелями возбуждённого трепетания их долгих любовных танцев в брачных покоях. Мы старались быть как можно незаметнее из уважения к одному из тайных ритуалов природы, возможно, никогда прежде не виданному человеком.
Нашим лучшим спутником на рифах была трагикомическая рыба-труба, которая в изобилии водилась на Кабо-Верде. У рыбы-трубы голова, как у лошади, и непропорционально крошечный хвост, разделённые длинным трубчатым телом, иногда до двух футов (60 см) в длину. Злополучная рыба-труба, правильнее называемая poisson flûte, или рыба-флейта, убого оснащена для передвижения. Бесполезный хвост и жёсткое трубчатое тело — недостатки, которые рыба-труба компенсирует бешеной агитацией грудных плавников, чтобы двигаться вперёд и назад, наклонённая головой вниз или стоя торчком так же часто, как плавая горизонтально. В скальной расщелине дюжина этих бедолаг будет торчать, как карандаши в стакане.
У этих горемычных палок есть примечательная черта. Мы наблюдали её так долго, что моё сообщение — не поспешный вывод, а подтверждённое наблюдение, многократно зафиксированное кинокамерой.
Часто рыба-труба покидает своих собратьев-стенографисток и быстро плывёт к более крупному животному — рыбе-попугаю, ворчуну, груперу или каменному окуню. Она пристраивается рядом или на спину проплывающей мимо рыбы, едва касаясь её, и плывёт таким тандемом, словно ищет дружбы, умоляя о нежности, предлагая своё сердце. В этом жесте нет абсолютно никакой враждебности. У рыбы-трубы нет оружия, чтобы навредить рыбе своего размера, и, по сути, она подвергает себя определённой опасности со стороны другой, более способной рыбы. Рыба-труба также не пытается выпросить часть чужого обеда.
Этот жест никогда не встречает взаимности. Каменный окунь или рыба-попугай занимаются своими делами, не обращая внимания на рыбу-трубу, пока надоедливый навязчивый друг не начинает раздражать. Он делает внезапный рывок, чтобы сбросить назойливого, но одинокий преследователь следует за ним. Позже объект привязанности ускоряется на полной скорости и оставляет рыбу-трубу, тоскливо висящую в воде, отвергнутую вновь. Мы наблюдали этот рыбий социальный спектакль много раз, разрываясь между жалостью и смехом.
Гибралтарский пролив — уникальное место для изучения морских млекопитающих. Тысячи мигрирующих китов и дельфинов проходят туда и обратно через узкий порог между Средиземным морем и Атлантикой. Мы с Тайе наблюдали, как стада резвились у ворот, пока Дюма под килем крепил автоматическую кинокамеру, чтобы снять игривую стаю дельфинов, игравшую у носа «Эли Монье».
Наблюдаешь, как они соревнуются с носом корабля, выпрыгивая из пены за глотком воздуха и выпадая из потока, словно человек, падающий с высоты, чтобы быть мгновенно заменённым другим дельфином; и, пока нос корабля мчится, они лежат на боку и разглядывают людей быстрыми маленькими глазками. Мать плывёт с детёнышем, который двигается в более быстром ритме, чтобы поспевать; они игриво толкают друг друга. Престо, без видимой причины, ряды редеют — последний дельфин ныряет, и занавес пены опускается на балет моря.
Мы часто наблюдали за ними и изредка ныряли с ними. Они играли в догонялки, словно обладали умственным потенциалом для сатиры. Они тревожно похожи на людей. Они теплокровные, дышат воздухом и размером и весом с человека. Доктор Лонже препарировал дельфина на операционном столе на палубе. Мы с беспокойством смотрели, как он извлекает лёгкие, похожие на наши, и мозг размером с человеческий, глубоко извилистый, как полагается отмечать гениальность человека. У дельфинов улыбающиеся губы и сияющие глаза. Они стадны и, более того, социальны. Вероятно, в море больше дельфинов, чем на земле людей.
Мощные горизонтальные лопасти хвоста дельфинов несут их к поверхности, чтобы сделать мгновенный вдох, затем они ныряют, как живая торпеда. Мы снимали их дыхательные отверстия замедленной съёмкой, чтобы измерить время, необходимое для вдоха. Плёнка показала, что они наполняют лёгкие за одну восьмую секунды. Когда они уходили вниз, они оставляли серебристую пунктирную линию пузырьков, обнаруживая, что дельфины не герметично запечатывают свои дыхательные отверстия под водой.
Плавая под водой среди них невооружёнными ушами, мы слышали их мышиные попискивания — комичный крик для таких великолепных животных. Пронзительный писк дельфина может иметь применение, выходящее за рамки простого разговора в стаде. Однажды, в сорока милях (64 км) от берега в Атлантике на курсе на Гибралтар, «Эли Монье» шёл честными двенадцатью узлами, когда толпа дельфинов нагнала нас с кормы. Они держали точный курс на центр Гибралтарского пролива, хотя земля была далеко вне пределов видимости. Я прошёл с ними некоторое время, затем незаметно изменил курс на пять-шесть градусов, пытаясь сбить их. Стая приняла объезд на несколько минут, затем покинула нос и вернулась на исходный курс. Я повернул обратно на дельфиний курс — они шли точно на Пролив.
Откуда бы дельфины ни пришли, они точно знали, где в бескрайнем море лежат десятимильные (16 км) ворота. Оснащены ли дельфины звуковым или ультразвуковым аппаратом, с помощью которого их писки дают им ощущение невидимой топографии дна? Всё происходит так, словно они получают сигнал из Гибралтара. Вероятно, они отражают свои мышиные чириканья от дна. Возможно, в глубине их расового инстинкта заложено знание курса, который вьётся через далёкие, невидимые холмы и равнины к дверям их средиземноморской игровой площадки.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 9. Подводный дирижабль — «Безмолвный мир»
