Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Fifty Fathoms Down
(Пятьдесят морских саженей — «Безмолвный мир»)
Мы продолжали пребывать в недоумении перед эйфорией глубин и чувствовали, что нам брошен вызов — нырнуть ещё глубже. Глубоководное погружение Диди в 1943 году открыло нам глаза на эту проблему, и Группа собрала подробные отчёты о своих глубоких погружениях. Но мы располагали лишь книжным знанием о полном действии l’ivresse des grandes profondeurs — того, как она должна поражать на больших глубинах. Летом 1947 года мы решили предпринять серию более глубоких проникновений.
Здесь я должен сказать, что мы не гнались за рекордными спусками, хотя наши погружения действительно установили новые мировые достижения. Мы всегда оценивали возвращение живыми достаточно высоко. Даже Диди, самый отчаянный из нас, не был каскадёром. Мы опускались ниже, потому что это был единственный способ узнать больше об опьяняющем эффекте и проверить индивидуальные реакции — какую работу в акваланге можно выполнять на серьёзных глубинах. Попытки были окружены тщательной подготовкой и контролем, чтобы получить чистые данные. Целевой диапазон мы установили в триста футов, или пятьдесят морских саженей. Ни один независимый ныряльщик ещё не опускался глубже, чем Дюма на его двухстах десяти футах.
Погружения измерялись по тяжёлой хребтине, свисавшей с «Эли Моннье». На линии с интервалом в шестнадцать с половиной футов (пять метров) были закреплены белые дощечки. Ныряльщики несли с собой нестираемые карандаши, чтобы расписаться на самой глубокой дощечке, до которой могли добраться, и написать фразу, описывающую их ощущения. Чтобы экономить силы и воздух, испытатели спускались по хребтине без лишних движений, увлекаемые вниз десятифунтовыми кусками железного лома. Они замедляли спуск, удерживаясь за линию. Когда человек достигал целевой глубины или предельной дистанции, которую мог выдержать, он расписывался, сбрасывал груз и поднимался по линии обратно к поверхности. Во время подъёма ныряльщики останавливались на глубинах двадцати и десяти футов на короткие периоды ступенчатой декомпрессии, чтобы избежать кессонной болезни.
Я был в хорошей физической форме для этого испытания — отлично натренирован активной весной в море, с восприимчивыми ушами. Я вошёл в воду, держа железный лом в левой руке. Я погружался с огромной скоростью, обхватив хребтину правой рукой. Меня гнетуще преследовал рокот дизель-генератора праздного «Эли Моннье», когда я вклинивался головой в нарастающее давление. Был полдень июля, но свет быстро померк. Я проваливался сквозь сумерки, наедине с белой верёвкой, что тянулась передо мной в монотонной перспективе пустых белых указателей.
На глубине двухсот футов я ощутил металлический привкус сжатого азота и мгновенно, тяжело был поражён эйфорией. Я стиснул верёвку и остановился. Мой разум был забит самодовольными мыслями и бесноватой радостью. Я изо всех сил пытался привязать сознание к реальности, попробовать назвать цвет моря вокруг меня. Между тёмно-синим, аквамариновым и прусской синью завязалась борьба. Спор никак не разрешался. Единственным фактом, который я мог ухватить, было то, что в этой синей комнате не было ни потолка, ни пола. Далёкое урчание дизеля вторглось в мой разум — оно разрослось до гигантского биения, ритма сердца мира.
Я взял карандаш и написал на дощечке: «У азота грязный вкус». Я почти не чувствовал, что держу карандаш; детские кошмары захватили мой разум. Я лежал больной в постели, охваченный ужасом от осознания того, что всё в мире было толстым. Мои пальцы превратились в сосиски. Язык — в теннисный мяч. Губы чудовищно распухли вокруг загубника. Воздух был сиропом. Вода застыла вокруг меня желе, словно меня душили в заливном.
Я бездумно висел на верёвке. Рядом стоял улыбающийся, беззаботный человек — моё второе «я», совершенно невозмутимый, сардонически усмехавшийся над жалким ныряльщиком. С течением секунд беззаботный человек утвердился в моём сознании и приказал отпустить верёвку и продолжать спуск.
Я медленно погружался сквозь период интенсивных видений.
У дощечки на отметке двести шестьдесят четыре фута вода была залита неземным свечением. Я переходил от ночи к предчувствию рассвета. То, что я принял за восход солнца, было светом, отражённым от дна, который беспрепятственно прошёл сквозь тёмные прозрачные слои надо мной. Внизу я увидел груз на конце хребтины, висевший в двадцати футах от дна. Я остановился у предпоследней дощечки и посмотрел вниз, на последнюю дощечку в пяти метрах от меня, собрал все свои силы, чтобы оценить ситуацию, не обманывая себя. Затем я двинулся к последней дощечке — на глубину двести девяносто семь футов.
Дно было мрачным и пустынным, если не считать болезненных ракушек и морских ежей. Я достаточно владел собой, чтобы помнить: при этом давлении, в десять раз превышающем поверхностное, любое неосторожное физическое усилие чрезвычайно опасно. Я медленно наполнил лёгкие и расписался на дощечке. Я не мог написать, что чувствуешь на глубине пятидесяти морских саженей.
Я был самым глубоко ныряющим независимым аквалангистом. В моём расщеплённом мозгу удовлетворение уравновешивалось сатирическим самопрезрением.
Я бросил железный лом и взмыл вверх, как распрямившаяся пружина, пролетая по две дощечки за первый рывок. Там, на глубине двухсот шестидесяти четырёх футов, эйфория исчезла внезапно, необъяснимо и полностью. Я стал лёгким и острым, снова единым человеком, наслаждаясь более лёгким воздухом, расширяющимся в лёгких. Я поднимался сквозь сумеречную зону на высокой скорости и увидел поверхностный узор в ослепительной вспышке платиновых пузырьков и танцующих призм. Невозможно было не думать о полёте в рай.
Однако перед раем был чистилище. Я ждал на глубине двадцати футов пять минут ступенчатой декомпрессии, затем поспешил к десяти футам, где провёл десять дрожащих минут. Когда они вытянули хребтину, я обнаружил, что какой-то самозванец написал моё имя на последней дощечке.
Ещё полчаса после этого я чувствовал лёгкую боль в коленях и плечах. Филипп Тайе спустился к последней дощечке, нацарапал какую-то глупую фразу и поднялся с двухдневной головной болью. Дюма пришлось пережить драмы тяжёлой эйфории в зоне пятидесяти саженей. Наши двое крепких матросов, Фарг и Морандьер, сказали, что могли бы выполнять на дне лёгкую непродолжительную работу. Квартирмейстер Жорж посетил донную дощечку и потом около часа чувствовал головокружение. Жан Пинар на двухстах двадцати футах почувствовал себя не в форме, расписался и благоразумно вернулся. Никто из нас не написал на глубокой дощечке ни одного разборчивого слова.
Осенью мы предприняли ещё одну серию глубоких погружений, с маркерными дощечками, уходящими ниже пятидесяти саженей. Мы планировали рискнуть опуститься ещё глубже, привязав к поясу страховочные лини и оставив на палубе страхующего, полностью экипированного, готового прыгнуть в воду и оказать помощь в случае затруднений.
Водолазный мастер Морис Фарг нырнул первым. На палубе мы регулярно получали обнадёживающий условный сигнал, который Фарг подавал, дёргая за линию: «Tout va bien» (Всё в порядке). Внезапно сигнал прекратился. Тревога охватила нас всех разом. Жан Пинар, его страхующий, немедленно пошёл вниз, а мы начали поднимать Фарга к отметке ста пятидесяти футов, где они должны были встретиться. Пинар устремился к неподвижному телу и с ужасом увидел, что загубник Фарга болтается у него на груди.
Мы двенадцать часов пытались вернуть Фарга к жизни, но он был мёртв. Эйфория глубин выкрала его дыхательную трубку изо рта и утопила его. Когда мы подняли хребтину, то обнаружили имя Мориса Фарга, написанное на дощечке на глубине трёхсот девяноста шести футов. Фарг отдал жизнь на сотню футов глубже наших величайших проникновений, глубже, чем когда-либо опускался в море любой водолаз в шлеме, дышавший несмешанным воздухом.
Он разделял с нами разворачивающееся изумление перед океаном с самых ранних дней Исследовательской группы; мы храним память о его щедром товариществе. Дюма и я были обязаны жизнью Морису Фаргу, который воскресил нас из пещеры смерти в Воклюзе. Нас не утешает то, что мы не смогли спасти его.
Смерть Фарга и уроки того лета показали, что триста футов — это крайняя граница погружений со сжатым воздухом. Любителей можно за несколько дней обучить достигать ста тридцати футов, и там профессионалы, соблюдая декомпрессионные таблицы, могут выполнять почти любую тяжёлую работу. В следующей зоне, до двухсот десяти футов, опытные ныряльщики могут выполнять лёгкую работу и совершать короткие разведки при условии соблюдения жёстких правил безопасности. В зону эйфории ниже может отважиться заглянуть лишь на краткую рекогносцировку только высококвалифицированный аквалангист. Свободные ныряльщики могли бы продвинуться значительно дальше пятидесятисаженного слоя, дыша кислородом в смеси с более лёгкими газами, такими как гелий и водород. Хотя было доказано, что гелий устраняет причины глубинного опьянения, такие погружения всё равно потребовали бы долгих, утомительных часов декомпрессии.
Дюма незначительно улучшил существующий рекорд свободного погружения в 1948 году во время задания, которое вовсе не преследовало такой цели. Его вызвали для обследования препятствия, которое сочли неотмеченным на карте затонувшим судном, запутавшим драг-тросы тральщика. Когда он поднялся на борт, то узнал, что глубина была промерена в триста шесть футов. Дюма взмахнул ластами и поплыл вниз за девяносто секунд. Трос зацепился за низкую скалу. Он изучал ситуацию в течение минуты и вернулся так же быстро, как и спустился. Он не подвергся достаточному насыщению азотом, чтобы вызвать кессонную болезнь.
Дюма разрабатывал курсы погружений для флотских аквалангистов, по два из которых должны были находиться на каждом французском военном корабле. Сначала он погружает новичков на мелководье, чтобы провести их через ту эмбриональную стадию, на которую у нас ушли годы: стадию взгляда сквозь прозрачное стекло маски, ощущения лёгкости автоматического дыхания и понимания того, что бесполезные движения — враг подводного плавания. На втором погружении курсант спускается на пятьдесят футов по верёвке и возвращается, получая ощущение перепада давления и проверяя свои уши. Инструктор ошеломляет класс третьим уроком. Ученики опускаются с тяжёлыми грузами и садятся на дно на глубине пятидесяти футов. Учитель снимает маску и передаёт её по кругу. Он снова надевает маску, полную воды. Одним сильным выдохом через нос он выдувает всю воду через клапаны маски. Затем он предлагает новичкам повторить за ним. Они учатся, что легко перекрыть носовые проходы, пока маска снята, и дышать как обычно через загубник.
На следующем уроке класс снова собирается на дне, и их присутствие опять обеспечивается грузами. Профессор снимает маску. Затем он вынимает загубник, перекидывает петлю дыхательной трубки через голову и отстёгивает ремни акваланга. Он укладывает всё своё снаряжение на песок и стоит обнажённый, если не считать набедренной повязки. Уверенными, неторопливыми жестами он снова надевает снаряжение, продувает маску и проглатывает пригоршню воды из дыхательных трубок. Эта демонстрация не составляет труда для человека, способного задержать дыхание на полминуты.
К этому моменту ученики понимают, что они учатся на примере. Они полностью снимают своё водолазное снаряжение, надевают его снова и ждут похвалы учителя. Следующая задача — снять всё снаряжение и обменяться им друг с другом. Те, кто это делает, обретают уверенность в своей способности жить под водой.
В конце курса лучшие ученики проплывают вниз до глубины ста футов, снимают всё снаряжение и возвращаются на поверхность обнажёнными. Этот выпускной экзамен — приятный обряд. Когда они взмывают вверх с первоначальным запасом воздуха в лёгких, воздух постепенно расширяется в путешествии сквозь уменьшающееся давление, выпуская непрерывную струю пузырьков сквозь поджатые губы.
Первым иностранным военно-морским офицером, посетившим нас официально в Тулоне, был лейтенант Ходжес из Королевского военно-морского флота, который стал восторженным свободным ныряльщиком и кинематографистом. В 1950 году ему выпала трагическая задача — обнаружение затонувшей подводной лодки HMS Truculent. В январском тумане в эстуарии Темзы небольшой шведский танкер «Дивина» протаранил и потопил подводную лодку с восьмьюдесятью человеками на борту. Пятнадцати членам экипажа удалось спастись с аппаратами Дэвиса; судя по их отчётам, найти затонувшее судно не представлялось сложным. Но река была холодной и грязной, с сильным течением. Водолазы в шлемах совершали неоднократные спуски, но их сносило течением, не давая коснуться корпуса. Ходжес вызвался нырнуть с аквалангом. Он вошёл в воду выше по течению, в точке, рассчитанной с учётом скорости течения и предполагаемого местоположения «Траклюлента», и стремительно понёсся вниз в мутной турбулентной темноте. Он наткнулся на подводную лодку с первой же попытки. К несчастью, запертые внутри люди были уже мертвы, когда субмарину подняли.
Летом Освобождения я вернулся домой из Парижа с двумя миниатюрными аквалангами для моих сыновей — Жан-Мишеля, которому тогда было семь, и Филиппа, пяти лет. Старший мальчик уже учился плавать, но младший только пробовал воду. Я был уверен, что они полюбят ныряние, ведь для погружения с аппаратом не нужно уметь плавать. Глаза и нос остаются сухими внутри маски, дыхание происходит автоматически, а для передвижения достаточно самого неуклюжего удара ногами.
Мы отправились на морской берег, и я произнёс краткую техническую лекцию, которую мальчики не слушали. Без колебаний они последовали за мной на мелкое каменистое дно, среди морской травы, колючих ежей и ярких рыб. Мирная вода огласилась восторженными криками, когда они начали показывать мне все чудеса. Они не замолкали ни на минуту. У Филиппа выскочил загубник. Я запихнул его обратно и бросился к Жан-Мишелю, чтобы поправить его дыхательную трубку. Они дёргали меня и выкрикивали вопросы, пока я сновал между ними, засовывая загубники обратно им в зубы. За короткое время они наглотались изрядного количества воды, и стало очевидно, что только утопление могло бы заставить их замолчать. Я схватил промокших младенцев и вытащил их из воды.
Я прочитал ещё одну лекцию на тему того, что море — это безмолвный мир и что маленьким мальчикам советуют заткнуться, когда они его посещают. Потребовалось несколько погружений, прежде чем они научились удерживать свои словесные залпы до всплытия. Затем я повёл их глубже. Они не колебались, ловя осьминогов руками. На пикниках у моря Жан-Мишель нырял на тридцать футов с кухонной вилкой и добывал сочных морских ежей. Их мать тоже ныряет, но без того же энтузиазма. По причинам, известным лишь им самим, женщины с подозрением относятся к нырянию и не одобряют, когда их мужчины уходят под воду. Дюма, снявшийся в семи подводных фильмах, так и не получил ни одного письма от поклонницы.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 7. Затонувший музей — «Безмолвный мир»
