Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
Глава 4
Подводная исследовательская группа
Когда немецкая оккупация закончилась, меня направили в Марсель руководить сборным пунктом для возвращающихся моряков в реквизированном замке. Однажды ночью я попытался оценить своё прошлое и будущее: моя работа была полезной, но мне казалось, что с ней справится любой офицер. С другой стороны, наши погружения, которые мы начали без всяких официальных предписаний флота, теперь казались нужными Военно-морскому министерству: для водолазов была сотня дел в затопленном флоте и на торпедированных в море судах.
Чтобы убедить Морское министерство, что я приношу больше пользы как водолаз, я поехал в Париж и показал адмиралу Андре Лемонье и его штабу фильм, где Дюма и Тайе плывут в ластах среди затонувших кораблей. На следующий день я уже направлялся в Тулон с поручением возобновить эксперименты по подводному плаванию.
Тайе был рад оставить свою временную работу лесничего. Мы зачислили Дюма как гражданского специалиста, получили стол в конторе начальника порта с табличкой «Groupe de Recherches Sous-Marines» (Группа подводных исследований). Филипп, который был старше меня по званию, стал командиром. Наш стол базового оборудования состоял из двух аквалангов. Разумеется, мы не упускали ни одной возможности заявить о себе как о влиятельном бюро Marine Nationale.
К нам присоединились три старшины: Морис Фарг, Жан Пинар и Ги Морандьер. Дюма провёл с ними ускоренный курс акваланга и сделал из них инструкторов по подводному плаванию. Мы добывали деньги, людей, мотоциклы и грузовики, а вскоре и небольшое судно — только что построенный катер под названием «L’Esquillade».
После «L’Esquillade» мы получили VP 8 — семидесятидвухфутовый двухвинтовой катер, который Тайе превратил в водолазное судно обеспечения, оснастив компрессором, водолазной платформой и декомпрессионной камерой. Мы обменяли несколько аквалангов на новейшие костюмы «лягушек» Королевского военно-морского флота. Сэр Роберт Г. Дэвис, изобретатель лёгкого подводного дыхательного аппарата Дэвиса и глава крупнейшей в мире фирмы по водолазному и спасательному оборудованию, запросил права на производство акваланга в Великобритании.
Нашим самым крупным приобретением стал «Альбатрос» — настоящее океанское водолазное судно обеспечения, переданное нам Морским министерством. «Альбатросу» было два года, но история его досталась тяжёлая. Прежде чем судно было спущено на воду или окрашено, его захватили на немецкой верфи советские войска. Затем его присудили Великобритании, и оно стояло в Темзе. При очередном переделе трофеев судно досталось Франции. Корабль страдал от отсутствия краски, общего запустения и двух лет разграбления, пока победители перебрасывали его с места на место. Он обрёл счастливую стоянку в Группе подводных исследований. Мы забывали о служебных часах, оснащая наш корабль, который назвали «L’Ingénieur Elie Monnier» — в честь инженера-кораблестроителя, которого я знал и который погиб при несчастном случае во время погружения.
Затонувший «Далтон» сделал из нас глубоководных водолазов, а «Эли Монье» обратил нас к океанографии. Судно возило нас к Корсике, Сардинии, Тунису, Марокко и в открытую Атлантику. С нами плавали учёные, расширяя наши знания о море — их самих привлекал акваланг как инструмент непосредственного наблюдения.
Флот утвердил проекты подводных исследований, которыми руководили толковые техники, к нам присоединившиеся, в том числе д-р Ф. Девилла, хирург группы, и фельдшер Дюфо-Казенаб. Жан Алина отвечал за нашу «игрушечную мастерскую», где проектировал и изготавливал новые маски, утеплённые костюмы, оружие и подводное осветительное оборудование. Там же мы построили подводные сани, на которых водолаза можно было буксировать под водой со скоростью шесть узлов; это более чем утроило горизонтальную дальность поисковых миссий. Мы внедрили полезное приспособление на поясе водолаза на санях — крошечный буй, привязанный к грузилу на небольшой катушке. Когда сани шли на разведку, водолаз выбрасывал буй, заметив интересный объект, и продолжал движение. Затем другой водолаз мог спуститься по линии буя, чтобы осмотреть находку.
Группа установила связи с океанографическими и водолазными учреждениями Великобритании, Германии, Швеции и Италии. Королевский флот во время войны провёл ценные исследования устойчивости водолазов к подводным взрывам. Профессор Дж. Б. С. Холдейн, работавший над некоторыми из этих исследований, писал: «Нужно быть очень храбрым человеком, чтобы искать магнитные мины в мутной воде, особенно если вы видели, как ваших товарищей разрывало на куски. Нужно обладать сверхчеловеческой смелостью, чтобы знать: если вы услышите, что мина начала тикать, и быстро всплывёте на поверхность, вас может парализовать на всю жизнь, если не разорвёт на части». Дюма втянул нас в эту малопривлекательную игру из-за своей неисправимой любознательности ко всему необычному под водой.
Однажды в воскресенье в Санари он бросил в воду итальянскую ручную гранату, чтобы наловить рыбы. Несколько богов всплыли на бок. Тайе нырнул и поднял в десять раз больше рыбы, которую он нашёл лежащей на дне, — доказательство того, что глушение динамитом — чрезвычайно расточительный способ ловли, если не нырять за полным уловом.
Дюма бросил ещё одну гранату. Она не взорвалась. Диди подождал несколько минут и пошёл проверить. Граната лежала на глубине пяти метров. Когда он погружался, Дюма увидел крошечные пузырьки, шипящие из неё. Он не понял, что происходит. Граната взорвалась прямо под ним — под самым опасным углом подводного взрыва, который бьёт вертикально сквозь более лёгкие слои воды. Дюма не угрожали осколки — сопротивление воды летящим предметам таково, что они затухают в нескольких футах от эпицентра. Смерть приходит от ударных волн, бьющих по телу. Однако Тайе видел, как Дюма шатаясь вышел из прибоя. Его вытрясло до костей, но, по сути, он не пострадал. Этот поразительный случай заставил нас задуматься. Мы заглянули в британские таблицы по подводным взрывам и обнаружили, что Дюма находился в радиусе, который считался зоной гарантированной смерти. Мы предположили, что устойчивость незащищённого человека к взрыву в несколько раз выше, чем указывали самые передовые исследования. Дюма и Тайе решили проверить эту гипотезу.
Холдейн говорил: «Опыты на животных полезны, чтобы показать, какого рода опасности следует ожидать, но они не говорят точно, что может выдержать человек. Это можно выяснить только на людях, чьё мужество или любопытство будет гнать их вперёд, пока они не упадут».
Мы погружались под воду парами, пока рядом взрывали полукилограммовые тротиловые шашки на постепенно уменьшающейся дистанции. Когда взрыв причинял слишком сильный дискомфорт, мы прекращали. Фактор риска заключался в том, что можно получить внутренние повреждения, не чувствуя их. Однако программа была завершена без внутренних травм.
Динамитные взрывы неприятно закладывали уши и наносили по телу своего рода сухой шлепок. С полукилограммовыми таблетками немецкого толита эффект был иным. Мы получали тяжёлые удары, словно мешками с песком, в грудь — нас основательно трясло. Поразительным было то, насколько близко мы могли находиться и выдерживать это. Иногда, когда двое из нас висели на своих постах в ожидании взрыва, мы смотрели друг на друга и морщились от безумной затеи.
Третий тип взрывчатки, который я не могу назвать, так тяжело подействовал на Тайе и Дюма, что мы решили, будто у нас есть дела поважнее. Результаты, однако, были поучительными. Наш первый вывод: незащищённый человек обладает лучшей устойчивостью к взрыву, чем водолаз в шлеме. Этот очевидный парадокс объясняется тем, что скорость распространения ударных волн в человеческих тканях почти такая же, как в воде, — ещё одно подтверждение физического сходства плоти и моря-матери. У водолаза в шлеме слабым местом был его шлем. Хотя он защищал голову от удара, ударные волны, поражавшие гибкий костюм, передавались в тело и через воротник не встречали противодавления внутри шлема.
Неприятно воевать после того, как война кончилась, — эта обязанность выпадает на долю тральщиков и команд разминирования, которые на ощупь ищут в воде смертоносные объекты, оставленные воюющими сторонами. Поиск и обезвреживание мин не были главной задачей Группы подводных исследований, но командование умело подкидывает флотским подразделениям новые проблемы.
Спасательным и восстановительным работам в тулонских доках мешало соседство необезвреженных немецких мин. Судоходству угрожала опасность в районе островов Поркероль — там встречались классические контактные мины неизвестного расположения. Мы начали, как обычно, с расспросов местных рыбаков. Они составили карту безопасного фарватера, которым пользовались для входа и выхода из Поркероля. Мы вышли на «L’Esquillade» и на полном ходу пошли по безопасному фарватеру, полагая, что хорошо начали работу. Внезапно в угасающем вечернем свете я увидел шипастые антенны мины, проходящие в нескольких дюймах от нашего борта. Я сбавил ход и выставил наблюдателей. Наблюдатель на носу одна за другой докладывал о минах. «Безопасный» фарватер оказался самым плотным минным заграждением.
Снизу мины выглядели внушительно. Ракушки и водоросли облюбовали их и ассимилировали, как море перенимает и преображает любой рукотворный предмет. Взрыватели-антенны тянулись к поверхности, словно шипы чудовищного морского ежа; тросы таяли в глубине, обросшие мидиями. С первого взгляда казалось, что мины утратили свой смертоносный характер. Но они были настоящими и боеготовыми, несмотря на морскую перемену. У нас не было взрывчатки с часовым механизмом, чтобы подорвать мины, поэтому нам приходилось вооружать их электропроводами, проложенными до нашего арендованного LCVP, стоявшего в двухстах ярдах.
Флот подкинул нам одну из тяжелейших проблем в Тулоне, где красный буй отмечал предположительно затонувшее судно прямо у главного фарватера. Остов сидел достаточно мелко, чтобы угрожать судоходству. Команде подрывников было приказано взорвать все препятствия на пути, но один осторожный офицер разглядел сквозь воду какие-то странные предметы и придержал подрывников, пока мы не обследовали судно. Дюма, Тайе и я нырнули и обнаружили большую баржу, гружёную металлическими цилиндрами, покрытыми лёгким одеялом флоры, которую обгладывали рыбы. Мы плавали вокруг груза, тщательно его осматривая и соскабливая водоросли, чтобы убедиться, что металл — алюминий. Я фотографировал остов, когда Дюма схватил меня за руку и стремительно потянул на поверхность. «Теперь я узнал их, — сказал Дюма. — Это, должно быть, те самые немецкие мины, которые взрываются от акустического, магнитного и гидродинамического воздействия». Наш специалист по взрывчатке опознал в грузе одни из самых дьявольских мин, созданных нацистами на поздних этапах войны. Он подсчитал, что на дне ждали двадцать тонн взрывчатки — заряда, достаточного, чтобы разрушить часть военно-морской базы и снести в Тулоне большую часть листвы, оконных стёкол, неоновых вывесок, дымовых труб и черепицы.
Подрывники изучили наши фото и заявили, что попытка поднять одну мину приведёт к детонации всего груза, а буксировка баржи дальше в море грозит тем же самым. Ничего нельзя было сделать, кроме как огородить широкий район вокруг остова и ждать, пока могучее море разъест механизмы. Мы ушли с совещания, думая о рыбах, тыкавшихся в мины, и о том, как мы сами их трогали.
В другой раз меня вызвал капитан Бурраг, руководивший проектом разминирования Министерства реконструкции. «У меня есть для вас дешёвые катимины, — любезно объявил он. — Вокруг Сета, в Лионском заливе, они оставили кучу дрянной взрывчатки, упакованной в бетонные блоки, с взрывателями, торчащими на треногах». Он нарисовал, как рукоятки треног соединены друг с другом проводами, так что одна мина могла взорвать соседние. Нищие создатели катимин также дополнили их тросами, поднимавшимися к маленьким буям, заякоренным чуть ниже поверхности, чтобы цепляться за винты кораблей и инициировать взрыв.
Тральщики прочёсывали этот район тремя годами ранее, но, похоже, баржа муниципалитета Сета наткнулась на одну из этих мерзких штуковин и взлетела на воздух.
Мы отправились в Сет для разведывательных погружений. Вражеские сувениры были разбросаны по неровному скалистому шельфу на глубине от двух до двенадцати метров холодной мутной воды. Бетонные блоки удобно устроились в иле между скал; в некоторых случаях были видны только кончики рукояток треног. Сеть соединительных кабелей за шесть лет в значительной степени разрушилась. Катимины тянулись вдоль побережья на десятки миль, часто при плохой видимости — не более восьми метров. Я подсчитал, что если использовать обычные методы поиска с аквалангом, нам потребуются многие годы, чтобы с уверенностью обнаружить все мины на общей площади минных полей в семь с половиной акров. Перспектива провести годы моей водолазной жизни, возясь с жалкими бетонными блоками в холодной и грязной воде, меня не прельщала. Я был вынужден изобрести новый метод разминирования. Я сделал определённые запросы капитану Буррагу на переоборудование VP 8.
Когда наше судно было готово в Сете, это вызвал живой интерес у горожан. У нас возвышалась новая грот-мачта, с которой ванты поддерживали две размашистых пятидесятипятифутовых стрелы по обоим бортам. Вся конструкция развевалась разноцветными вымпелами. Пять фала, увешанных тряпками через каждый ярд, шли от палубы через блоки на стрелах и уходили в воду. Фалы располагались на расстоянии семи метров друг от друга. Центральный фал спускался за корму. С концов стрел буксировались две шлюпки. В одной сидел матрос с грузом крошечных белых буйков, в другой — матрос с багром. Фалы заканчивались десятикилограммовыми грузилами в форме рыб, за которые держались пять водолазов в аквалангах, словно пассажиры метро за поручни. Мы медленно курсировали взад и вперёд вдоль побережья день за днём, с развевающимися флагами, а офицеры выкрикивали команды с мостика опускать и поднимать фалы. Матрос в левой шлюпке выбрасывал буйки линией, судно резко поворачивало и возвращалось параллельным курсом, а матрос в правой шлюпке собирал буйки багром. Два месяца VP 8 бороздил эти воды.
Мы подорвали четырнадцать катимин, убеждённые, что отметили каждую до единой. Водолазы, разумеется, искали мины. Они были расставлены так, чтобы осмотреть каждый фут дна. Когда они находили мину, то отправляли наверх жёлтый буй. Вымпелы на фалах отмечали каждый ярд глубины, а офицеры на мостике травили и выбирали водолазов, постоянно сверяясь с гидрографической картой, чтобы водолазы находились в метре над меняющимся рельефом дна. Мы делали получасовые галсы, чтобы замёрзшие водолазы могли смениться на каждом повороте.
Мы гордились нашим карнавальным судном. Только двое из двадцати «пассажиров» имели опыт погружений. Остальные добровольцы были парнями, сдавшие экзамен за две недели. Новички постоянно вызывали у нас беспокойство — как бы они не запутались в сети взрывных проводов, — но все вернулись гордыми человеко-рыбами. В день взрывов их посылали вниз свободными, чтобы вооружить катимины, которые они отметили жёлтыми буями. Они считали это праздником.
В этот период Группа подводных исследований разработала подводную фотосъёмку как инструмент обследования. Нас попросили снять «антиасдик-пилюли» — задача, переросшая в первый в мире кинофильм о подводной лодке, идущей под водой.
Асдик — подводный аналог радара, ультразвуковое оборудование, которое союзники использовали для слежения за подводными лодками. Нацистским контрсредством была антиасдик-пилюля — жестяная коробка, выпускаемая преследуемой субмариной. Коробка была забалластирована так, чтобы висеть в толще воды и выпускать экраны пузырьков, создававших убедительное эхо подводной лодки, заманивая преследователей бомбить пузыри глубинными бомбами. Серия пилюль с одной подводной лодки могла создать впечатление, что внизу рыщет опасная стая.
Филипп Тайе нырнул с камерой и занял позицию на курсе подводной лодки. Она должна была пройти на умеренной перископной глубине, выпуская антиасдик-пилюли. Тайе увидел, как из дымки появился и прошёл мимо резак для сетей на её носу. Через двадцать секунд он увидел, как последняя видимая часть — сдвоенные винты, медленно вращающиеся, словно детали дешёвой заводной игрушки, — тает в тумане. Антиасдик-пилюли вели себя согласно теории, но Филипп всплыл, потрясённый подводной лодкой. Она была несравненно прекраснее фальшивых подлодок в военных фильмах. Мы решили снять подводную лодку, выполняющую все свои манёвры под водой. Мы заручились услугами «Рюбиса» — подводного минного заградителя.
В день, когда мы отправились играть с «Рюбисом», вода была довольно прозрачной, видимость — около тридцати метров. Лейтенант Жан Рикуль, командовавший подводной лодкой, согласился выполнить упражнение по посадке на грунт. Мы нежились рядом с неподвижным «Рюбисом» на глубине тридцати семи метров, глядя на перископ, ослепший для внешнего мира, на компас, застывший в кардановом подвесе, на бесполезный пулемёт, на радар, неспособный читать воду, — за всем этим с любопытством наблюдали рыбы. Окаменевший флаг стоял расправленный, но неподвижный, его красные и синие полотнища были одного зелёного оттенка.
Но сорок человек бодро жили внутри этой бронированной воздушной сферы — мы слышали громкий бытовой шум, шаги, рёв помпы, стук гаечного ключа о палубу, почти ругань обронившего его матроса. Затем тяжёлая форма зашевелилась, винты завертелись, приминая водоросли и поднимая облака ила и грязи. «Рюбис» всплывал. Нос разрезал поверхность первым. Флаг исчез, и рубка пробила толщу воды. Корпус обозначился ослепительной пеной. Таинственный подводный гость стал прозаическим кораблём.
Рикуль снова лёг на грунт для съёмок торпедного выстрела на глубине пятнадцати метров. Дюма забрался на корпус с молотком в руке, пока я вымерял угол для камеры. Отойдя на десять метров, я прицелился в торпедный аппарат и сместился на два метра в сторону от вероятной траектории. Я махнул Диди, и он ударил по корпусу молотком. Крышка аппарата распахнулась, и торпеда вылетела в мою сторону. Я должен был держать торпеду в кадре, когда она проносилась мимо моего носа, и продолжать следить за ней. Я напряг все мышцы, вцепившись в рукоятки камеры, чтобы развернуть её в воде для панорамного кадра. Торпеда промчалась мимо, как гоночный автомобиль, и я держал её в объективе, пока она не исчезла, расплываясь белым инверсионным следом в синеве.
Нашей следующей игрой с «Рюбисом» была съёмка тренировки по аварийному всплытию снаружи. Рикуль взял на борт Диди и Ги Морандьера как «спасающихся» и посадил «Рюбис» на грунт на глубине тридцати семи метров. Диди и Ги забрались в спасательный люк, и подводник запер их снаружи. Водолазы оказались запечатаны в стальной трубе диаметром шестьдесят сантиметров и высотой чуть более двух метров — неудобной металлической бутылке. Внутри они управляли клапанами, заполнявшими шлюз водой и выпускавшими воздух. Холодная морская вода поднималась по их обнажённым телам, пока шлюз не заполнился полностью. Давление воды поднялось до выравнивания с внешним — почти в пять раз выше, чем внутри подводной лодки. Это было болезненно для барабанных перепонок и действовало на нервы людям в шлюзе, ожидавшим, когда спасательный люк автоматически откроется при достижении нужного давления.
Люк дрогнул и открылся, как устрица. Из него вырвался галлон выдохнутого воздуха, устремившийся вверх весёлым пузырём, и нетерпеливые спасающиеся скользнули на свободу.
Мы ожидали проблем со съёмкой мины, устанавливаемой на дно движущейся подводной лодкой. Мы развернули буйки, образовавшие коридор шириной сорок пять метров, по центру которого «Рюбис» должен был идти на перископной глубине и выложить на дно серию из четырёх контактных мин на глубине пятнадцати метров. Мины были старомодными, шипастыми шарами, перевозимыми в тяжёлых металлических контейнерах, или крапо. Соляная таблетка в контейнере должна была раствориться за двадцать-тридцать минут, высвобождая мину, которая всплывала бы на тросе до точки чуть ниже поверхности, где заякоривалась гидростатом, чтобы ждать корабли.
Проблема заключалась в том, как заставить «Рюбис» сбросить несколько крапо прямо в поле моей камеры, чтобы я мог снять всё действие морской мины. Мы посовещались с лейтенантом Рикулем. Дюма сказал: «У меня есть план, как гарантировать, что мины упадут перед камерой. Я поеду на подлодке вниз и прикажу сбросить их в нужном месте». Рикуль и я подняли брови. Диди добавил: «Вы не понимаете. Я спускаюсь снаружи подводной лодки». Рикуль дипломатично промолчал, скептически улыбаясь. «Разрешим ему попробовать?» — сказал я.
Рикуль наблюдал, как Диди оседлал нос с молотком в одной руке и другой вцепившись в резак для сетей «Рюбиса». Командир ушёл вниз и прильнул к перископу. Он не хотел пропустить зрелище того, что случится с безумцем, когда нос врежется в яростный водоворот. Он видел, как носовые волны атаковали Дюма, забрасывая его резиновые ласты брызгами. Затем наездник ушёл под воду, всё ещё держась, а его пузыри струились назад мимо рубки. Рикуль гадал, как Дюма удерживается против пятиузлового потока воды, но тот справлялся. Рикуль выровнялся на перископную глубину и лёг на курс по коридору.
Я чувствовал себя потерянным на дне, ожидая в холоде, оставаясь настороже на своей туманной позиции в центре коридора. У меня не было компаса, а под водой нет чувства направления. Я постоянно поворачивался, высматривая «Рюбис». Задолго до того, как он показался, я услышал рёв его двигателя. Море доносило приглушённый рык погружённого механизма со всех сторон. Моя тревога росла по мере того, как шум становился громче.
Дюма заметил меня первым: за тридцать метров он увидел мои пузыри. Затем я увидел его, когда нос вдвинулся в поле зрения. Он был чудной маленькой фигуркой, словно талисман на гигантском рыле. Он ударил по корпусу молотком, и моя тревога исчезла при громком сигнале минёрам внутри. Как же этот кит проплыл мимо! Борта проскользнули, Диди унесло, и первый крапо упал в трёх метрах от меня без звука, подняв завесу ила.
В ритме один каждые двадцать секунд остальные контейнеры выпали из «Рюбиса». Плывя так быстро, как мог, я снял прибытие трёх крапо и остановился перевести дух, когда четвёртый с грохотом рухнул из виду. Облака грязи поднялись от мин, рассеялись и наконец обнажили большие металлические ящики, внутри которых находились рогатые мины, посасывающие свои соляные таблетки. Я снял их с нескольких ракурсов и вернулся на поверхность. Тайе спустился с камерой, выбрал мину и приготовился снимать её всплытие.
Через пять минут Тайе услышал далёкий механический грохот. Он нажал кнопку камеры. Его объект не шевелился. Одна за другой он слышал, как всплывали другие мины. Тайе всматривался в свой выбор, сколько мог вытерпеть холод. Он всплыл через тридцать пять минут, чтобы передать камеру. Фарг схватил её и нырнул. Через мгновение он вернулся. «Проклятый шар всплыл, прежде чем я добрался туда, — сказал он. — Выбрал момент, когда там никого не было».
Мы обратились к Рикулю с просьбой выйти в море и сбросить ещё четыре мины. Я сказал: «У нас есть хорошая съёмка падения крапо, так что на этот раз нет необходимости тащить с собой Фредерика Дюма». Командир рассмеялся. Он вышел в море и снова прошёл через коридор. Диди, ушедший на покой рыба-лоцман железной акулы, был на камере. Он приготовился нырять. «Выбери правильную на этот раз!» — закричали мы. Диди поднял кулак, уверенно перевернулся вверх ластами и устремился вниз. Его не было долго. Мы многозначительно переглянулись и догадались, что случилось. Мины всё ещё пытались нас обмануть. Мы организовали ротацию водолазов, чтобы спускаться и сменять камеру на месте, так чтобы она всегда была под присмотром. Первый спустился и сменил Дюма, который всплыл и сказал: «Остальные три всплыли, а мой ублюдок не отпускает». Дважды мы выбрали из четырёх не тот номер.
Водолазы сменяли друг друга каждые десять минут. Мы упорствовали с непокорной миной. Мы давали понять, что наше терпение бесконечно. На дне будет человек, пока она не сдастся и не всплывёт. Наконец крапо проворчал, и шипастый шар ушёл вверх. Это заняло целый час. Вся минная сцена заняла на экране девяносто секунд.
Через пять лет Группа подводных исследований получила компактную штаб-квартиру в трёхэтажном здании на территории военно-морской базы с видом на стоянки её двух водолазных судов. На первом этаже размещались компрессорная, экспериментальные барокамеры, механическая мастерская, фотолаборатория, преобразователи электроэнергии, гараж и стойла для подопытных животных. Второй этаж занимали чертёжная, складские помещения и кубрики. На верхнем этаже находились кабинеты, физиологическая и физическая лаборатории, химическая лаборатория и конференц-зал, украшенный некоторыми нашими сокровищами моря: корабельными колоколами и штурвалами, ионической капителью и греческими амфорами, поднятыми с затонувших судов. Через все три этажа проходила искусственная водолазная шахта, способная имитировать давление на глубине около двухсот пятидесяти метров.
В других флотах были более крупные водолазные центры. Наш имел преимущество в тесной связи с морем за окнами. Будь специалист внутри здания чертёжником или санитаром, он был также водолазом; мастерские и лаборатории могли быстро применять сухопутные технологии к изучению моря. Если Дюма или Алина придумывали новое подводное устройство, чертёжники и механики на следующий день уже имели модель, готовую к испытаниям.
При несчастных случаях на погружениях — военных или гражданских — пострадавших доставляли к нашим врачам. Согнутых и истерзанных болью людей вносили в физиологическую лабораторию для квалифицированной декомпрессии в кессоне, и наш персонал собирался посмотреть, как пациент выходит, прыгая и ликуя. Санитары спрашивали, не нужна ли ему его костыль, и неизменно получали в ответ радостное ругательство и разрешение выбросить его как можно дальше в океан.
Среди задач, поручавшихся Группе подводных исследований, я вспоминаю одну особенно тяжёлую — подъём утонувших лётчиков.
Туманным средиземноморским летним днём двухмоторный военно-морской самолёт был обманут миражом и на полной скорости врезался в скрытую волну. Пилот, мой друг, был выброшен из кабины и подобран мёртвым рыбацкой лодкой. Машина пролетела по воде и затонула. Нас попросили достать второго пилота и инженера.
Их могила была отмечена радужным узором бензина, поднимавшегося из крыльевых баков. Дюма во время поискового погружения обнаружил самолёт, ярко выделявшийся на лиловом дне на глубине тридцати семи метров. Он лежал прямо, винты были оторваны, капоты двигателей разодраны, а в кабине зияла широкая пробоина, через которую мой друг был выброшен из кресла пилота. Вокруг самолёта толпилась мелкая блестящая рыба.
Я плавал среди них с камерой, снимая для разбора аварии, и увидел второго пилота, сидящего внутри того, что было кабиной, с широко открытыми глазами. Это было первое тело, которое я увидел за тысячу погружений. Я не мог вынести спокойного мудрого выражения его лица. Его парашют раскрылся грибом из ранцевого мешка.
В сотне футов на пустынном дне лежал второй лётчик, на спине, с согнутой ногой и вытянутым правым указательным пальцем, направленным на поверхность. Его парашют был полностью раскрыт. Он распластался, как парашют, разложенный для укладки в такелажной мастерской. Инженера, вероятно, катапультировало из машины при ударе, и толчок раскрыл его парашют. Дюма и Морандьер прикрепили тросы от катера, и лётчики с распустившимися под ними парашютами были подняты на поверхность.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 3. Затонувшие корабли — «Безмолвный мир»
