Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Затонувшие корабли
Вернёмся немного назад. В одну ноябрьскую ночь 1942 года мы с Симоной проснулись в нашей марсельской квартире от гула самолётов, летевших на восток. Я включил Radio Genève. Гитлер нарушил своё обещание и вторгся на военно-морскую базу в Тулоне. Французский флот уничтожал себя в грохоте взрывов и пламени. Голос диктора дрогнул, когда он зачитывал перечень кораблей — среди них были «Сюффрен» и «Дюпле», на которых я служил. Мы с Симоной плакали у радио, вдали от людей и кораблей, которые любили, чувствуя горечь изгнания.
После немцев пришли итальянцы. Они заняли верфь, мародёрствуя и разрушая. Я не могу забыть итальянские резаки, кастрировавшие стволы орудий линкоров. Затонувшие корабли преследовали наши мысли. Планируя программу погружений на следующую весну, Дюма говорил только о затонувших судах. Мы решили снять фильм о затонувших кораблях. Сотрудники Муссолини всё ещё оккупировали юг Франции. Итальянцы контролировали всё и не давали нам разрешения сопровождать рыболовные суда. Тщетно я показывал мой ordre de mission от Международного комитета по исследованию Средиземноморья, бывшим председателем которого был итальянский адмирал Таон ди Равель. Если мы отплывали дальше, чем купальщики, часовые стреляли в нас — то ли в шутку, то ли в гневе, я так и не понял.
Всё изменилось, когда пришли немцы. Когда я показывал свой ordre de mission, даже самые звероподобные гитлеровцы проникались уважением. Слово «kultur» действовало на них магически, и мы могли работать почти без помех. Они никогда не интересовались, чем мы занимаемся, что было нам на руку. Позже мы узнали, что немецкое адмиралтейство тратило миллионы марок на разработку военного снаряжения для пловцов-лягушек, и, возможно, какие-то из их экспериментальных отрядов ныряли рядом с нами. Мы работали на глубинах до тридцати саженей, тогда как военные пловцы с кислородными ребризерами были ограничены семью саженями. Но, конечно, кислородные аппараты имели значительное военное преимущество перед аквалангом: они не пускали предательских пузырей.
Найти затонувшие корабли оказалось труднее, чем мечтать о них. Большинство затонувших судов лежало в тёмных грязных гаванях или проливах с мутной водой и сильными течениями — они нас не интересовали. Корабли, покоившиеся в чистой воде, подходили, но найти их было очень трудно. Ни на картах, ни в публикациях не было точных координат; по сути, такой информацией редко владели даже самые заинтересованные стороны — судовладелец, страховая компания или государственное ведомство. Единственный способ добыть зацепки был тщательно перебирать рассказы судоподъёмщиков, рыбаков и водолазов в скафандрах.
Мы начали поиски с помощью Огюста Марселлена, крупного марсельского подрядчика по судоподъёму. Он дал нам несколько координат затонувших судов и предоставил свои боты и команды для разведывательных погружений. Мы расспрашивали рыбаков в портовых бистро о тонущих кораблях. У них был один метод обнаружения: если сети за что-то зацепились — значит, это затонувшее судно, mais certainement. Мы ныряли во многих таких местах и часто находили сети, развешанные на скалах как гирлянды.
Жан Кацуянис из Кассиса и Мишель Мавропойнтис из Тулона — два бывших водолаза в скафандрах, с которыми мы коротали бесчисленные увлекательные вечера. Они провели жизнь, блуждая в поисках кораблей, губок, красного коралла и фиалок. Фиалка (violet) — странный деликатес, почитаемый только в Марселе. Она похожа на камень и лежит на каменистом дне, накачивая и выпуская воду ради пропитания. Потревоженная, она сжимается и крепко прирастает к камню, так что водолаз должен схватить её очень быстро. Пожилые гурманы прячутся в портовых улочках, высматривая редкие и дорогие фиалки, которые выкрикивают шумные торговки. Знатоки разрезают их прямо на улице. Внутри — мясистый желток самого неприглядного вида: ярко-жёлтый с красными и фиолетовыми крапинками. Поднеся створку, любитель заталкивает сердцевину в рот большим пальцем. Я попробовал одну. На вкус — как йод. Фиалка, как говорят, лечит туберкулёз и усиливает половую активность. Дюма как-то съел пятнадцать штук, чтобы проверить их силу, и наутро сообщил, что не заметил никакого эффекта.
Эти старые греческие водолазы работали по всему Средиземноморью — у берегов Ливии, Греции, Туниса, Алжира, Испании, Италии и Франции. Они рассказывали захватывающие истории о схватках с огромными муренами, о том, как блуждали в чёрных лесах под водой. Сквозь иллюминаторы своих шлемов они видели голых ныряльщиков, собирающих губки. Они объясняли физиологию голого ныряния, и мы не знали — то ли смеяться, то ли взрываться. «Кожа человека покрыта тысячами крошечных пузырьков, — гласила их теория. — Они защищают его от давления. Если он обо что-то ударится, пузырьки отваливаются, и человек падает замертво».
У стариков руки и ноги были наполовину парализованы от «давящих ударов» — на деле от кессонной болезни. Они считали себя счастливчиками, что остались живы. В их молодости половина водолазов на больших тунисских промыслах губок каждый год становилась инвалидами или погибала от «давящих ударов».
Мы встретили группу греческих профессионалов в море у Корсики. В старых латаных костюмах и помятых шлемах они прыгали в воду и за секунды опускались на сто семьдесят футов. Через десять-пятнадцать минут они медленно поднимались, но демонстрировали полное незнание ступенчатой декомпрессии, которая для погружения такой глубины и длительности требует, чтобы всплывающий водолаз остановился в десяти футах от поверхности на девять минут, дабы вывести накопившийся азот. Когда они выбирались из своих внушительных костюмов, это были скрюченные человечки, искалеченные кессонкой. Их щедро оплачивали за красный коралл, который они добывали для ювелиров. Они ковыляли в бистро и продували деньги на выпивку и кости.
Они уверяли нас, что хотя на суше они полуинвалиды, стоит им вернуться в мир давления — и они обретают ловкость, как в фонтане молодости. Первый «давящий удар» отрезал их от земли и приговорил к морю, и каждый новый приступ приковывал их к ней ещё сильнее. Облегчение, которое они чувствовали, было, конечно, поддержкой воды, облегчавшей их паралич.
Море меняет греческих водолазов, и оно глубоко меняет затонувший корабль. Ржавчина наступает под краской. Водоросли и животные приходят и селятся на нём. Издалека он кажется скалой. А потом — дрожь узнавания. Это корабль, утративший свою гордость.
Первым затонувшим судном, которое мы посетили до погружения на «Далтон», был один из самоубийц Тулона — океанский буксир, лежавший на сорока пяти футах чистой воды во внешнем фарватере. Его выбрал генуэзский водолаз-судоподъёмщик по имени Джанино для обследования по заказу итальянского флота. Мы сопровождали его в роли дилетантов-энтузиастов, желавших удостоиться чести снимать его за работой.
За восемь месяцев пышные водоросли загустили такелаж и рангоут и обтянули остов, словно цветочный плот на ниццком карнавале. Чёрные мидии росли на вентиляторах и леерах, как траурные украшения. Вокруг было много рыбы — в основном морские окуни, которые, казалось, не находили в нас ничего необычного. Джанино был в восторге от возможности показать своё мастерство. Но водолаз в скафандре едва может ходить. Он собирался для неуклюжих прыжков, поднимая вихри песка и водорослей. Вода бурлила вокруг него, разбрасывая икринки и побеги, окутывая его собственной пылью. Для нас, чьи исследования зависели от того, чтобы не тревожить дно, свинцовые ноги Джанино были катастрофой. Вдохновлённый камерой, он разыгрывал фантазии. Он драматично нагибался и прижимал к груди красную морскую звезду. Мы «снимали» длинные сцены его подводного гиньоля. Мы не сказали Джанино, что забыли камеру в Тулоне и утяжелили бокс тяжёлым гаечным ключом, чтобы не разочаровывать его.
Он поднял крышку машинного отделения, привязал её гнилым шнуром, стравил половину воздуха из костюма и нырнул в трюм. Самолюбие Диди было задето. Он никогда не видел затонувшего корабля, а тем более не проникал внутрь, но последовал за Джанино вниз. Диди подумал о гнилом шнуре и вернулся. Джанино снова надул свой костюм и взмыл вверх, как аэростат заграждения. Он был мастером вертикали, но почти не мог маневрировать по горизонтали. Диди лениво проплыл вдоль палубы к полубаку и наткнулся на стоячий люк бака. Я наблюдал, как он осторожно открыл дверь, на миг замешкался и нырнул внутрь, словно человек, прыгающий в чернильницу. Мгновение спустя его ласты снова показались, и он выплыл обратно. Позже Диди улыбался, вспоминая такую робость.
Для того, кто легко скользил по замшелой палубе, не было ни дерева, ни бронзы, ни железа. Судовые детали потеряли свой смысл. Вот странная трубчатая изгородь, словно подстриженная садовником-фантазёром. Диди запустил руку в изгородь и повернул колесо. Цилиндр плавно поднялся. Это был орудийный ствол. Стальные механизмы долго живут в море. Мы видели дизельные моторы и электрогенераторы, поднятые в отличном состоянии после трёх лет. Их нужно немедленно разобрать и промыть в мягкой воде, потому что сильная коррозия начинается, как только машина соприкасается с воздухом.
Нашим первым старым затонувшим кораблём был линкор «Йена», затонувший во время орудийных испытаний ещё до Первой мировой войны. Он был так страшно изрешечён и источен за три десятилетия, что казался какой-то истязаемой формой, изобретённой морем. Представить корабль было невозможно. Уцелевшие плиты рассыпались, когда мы к ним прикасались. Ещё через несколько лет от «Йены» ничего не останется. Железные корабли рассыпаются за время человеческой жизни.
За несколько лет до последней войны четырёхтысячетонный грузовой пароход «Тозёр» стоял на якоре у Эстака близ Марселя, когда поднялся коварный мистраль, сорвал якоря и бросил судно на скалу Фриуль во внешнем рейде. Нос поднялся над прибоем, мачты торчали с лёгким креном на правый борт. Корма лежала на глубине шестидесяти пяти футов. «Тозёр» стал нашей академией искусства исследования затонувших судов. Он проложил путь от воздуха к воде и буквально вёл нас за руку вниз. Его густой короткий покров морских организмов не лишал его облика корабля. Он был идеализацией затонувшего судна — одним из тех немногих, что действительно походили на затонувший корабль из мечты школьника.
«Тозёр» был столь же коварен, сколь и приветлив, и преподал нам много уроков об истинных опасностях затонувших судов. Многие его поверхности были украшены мерзким маленьким животным — «собачьими зубами», острейшим моллюском-резцом, который мог быть не только острым, но и ядовитым. Когда зыбь прижимала наши почти голые тела к кораблю, мы получали множество порезов. Обычно подводные раны безболезненны. Море не видит разницы между кровью и водой. Состав их поразительно схож. Но «собачьи зубы» жгли. У нас также бывали внезапные встречи нос к носу с замаскированными рыбами-скорпионами, уродливыми, как жабы. Для нас они не представляли опасности, хотя и числились ядовитыми.
Древесина затонувшего корабля почти рассыпалась, но железо едва заржавело. Бронзовая арматура была источена гальваническими эффектами, словно термитами. Хотя вода вокруг была чистой, трюмы были полны грязной желтоватой воды. Однажды неистовый мистраль охладил воду так, что нам пришлось прекратить погружения на три дня, пока море не прогрелось. Мы вошли в тёплую воду и спустились в трюмы. Тотчас выбрались обратно. Ледяная вода мистраля скопилась в трюмах, словно хладагент.
«Тозёр» был отличной киностудией. Мы сняли длинные сцены величественных руин для нашего фильма «Эпав» (Sunken Ships). Мы тщательно исследовали корабль и наработали технику и уверенность. Диди проник в люк машинного отделения, и мы с Филиппом последовали за ним. Проёмы переборок были арочными, в монастырском стиле, и были в них и другие черты, внушавшие религиозное чувство, — водоросли, росшие, как лишайники в сырой часовне, и свет, просачивавшийся вниз, словно из верхних окон. Мы следовали за Диди через железное аббатство к затейливой лестничной шахте, где палубы разрывали лестничные марши, ведущие вниз. Каждая палуба отнимала больше света, закрывала ещё одну дверь между нами и солнцем и воздухом. Мы осторожно замирали на лестничной площадке и вглядывались в теневой коридор в далёкие голубые огни, открывавшиеся в море. Мы не чувствовали себя готовыми плыть через эти туннели к тем огням.
Мы спустились на первый пролёт. Теперь между нами и поверхностью был железный лист. Диди нырнул ещё на один пролёт, и мы последовали за ним. Мы плыли осторожно, ни к чему не прикасаясь. Это мог быть ещё один карточный домик вроде «Йены». Внезапно корабль отозвался оглушительным грохотом. Мы замерли и переглянулись. Мы ждали — ничего не произошло. Диди спустился ещё на пролёт. Раздался второй громкий удар, а за ним — серия. Мы собрались вокруг Тайе, который буркнул: «Зыбь». Так оно и было. Мелкий затонувший корабль играл на зыби, выщёлкивая заклёпку или поскрипывая плитой. Мы заплыли в машинное отделение в почти полной темноте и почувствовали, что на сегодня сделали достаточно.
В кормовой надстройке мы нашли большой блестящий пузырь — бутыль с какой-то жидкостью, в которую море не проникло. Диди поднял её и отдал Симоне. Она растёрла немного жидкости на ладони и понюхала. «Это очень хороший довоенный одеколон», — сказала она.
Диди охотился за подводными сокровищами в затонувшем корабле. Он выудил электрические лампочки, которые всё ещё работали, и пару непарных морских сапог, в то время как рыбы-скорпионы наблюдали, не выполняя своих сторожевых обязанностей. Под мостиком мы нашли капитанскую ванную. Диди спустился и лёг в ванну. Это было весьма правдоподобно — почти голый человек в ванне. Я едва не выронил загубник от смеха.
Огюст Марселлен одолжил нам свой судоподъёмный бот и команду тёртых водолазов-скафандрщиков, чтобы снять сцену резки затонувшего корабля кислородно-ацетиленовыми резаками. Скафандрщики решили проучить любителей. Они вышли в море в мистраль и нарочно встали на якорь поперёк волн, так что маленькая тартана бешено качалась. Водолаз в шлеме прыгнул в воду и поднялся с корзиной крупных горьких мидий с затонувшего корабля. Он сказал с хитрой ухмылкой: «Вы, ребята, тощие. Я собираюсь вас как следует накормить перед погружением». Есть — не самое умное занятие перед погружением, но мы открывали мидий кинжалами и с видимым удовольствием поедали йодистые лакомства. Водолазы сидели и наблюдали за нами. Мы доели мидий. Наш приятель сказал: «А вот, выпейте вина и закусите чесночным хлебом». Мы съели хлеб и выпили вино. Они смеялись, шутили и приняли нас. Гастрономический подвиг впечатлил их куда больше, чем наше умение плавать под водой.
Водолаз в шлеме зажёг резак, зажал горящую струю между ног и прыгнул в воду. Мы поплыли вниз вместе с ним, наблюдая, как пузыри стекают с красного пламени. Он приложил резак к стальной балке, и пламя разрослось, извергая дождь расплавленных стальных гранул. Возмущённая вода пульсировала у нас на груди.
Пока мы работали на «Далтоне», Диди собрал много любопытной добычи. На грунте внутри корпуса он нашёл стопки посуды, серебряные приборы, стекло, инкрустированное кораллами, и большую хрустальную чашу. В этой разорванной и скрученной руине из железа тарелки лежали столь же аккуратно и цело, как если бы были выставлены на свадебном столе у буржуа. Однажды Диди нашёл груду бутылок из-под узо и тонких бутылок из-под бренди «Метакса» — все пустые. Их выпили в ночь, когда беспечная команда «Далтона» напилась и посадила свой корабль на скалы. Это была сцена вечного похмелья.
Корабельный компас был покрыт инеем из кораллов. Мы заглянули внутрь и увидели единственную живую вещь, оставшуюся от «Далтона»: картушку компаса в спиртовой ванне, всё ещё подчинявшуюся далёкому притяжению полюса. Тайе взял несколько судовых фонарей на память, но Диди был ненасытен. Он отпилил дубовый штурвал с мостика и снова и снова нырял за тарелками и серебром. Мы подозревали, что он собирает домашнюю утварь к свадьбе, о которой забыл упомянуть.
Дюма индустриализировал свой грабёж, опустив большую корзину. Корзина провалилась сквозь дыру в палубе и застряла в нагромождении балок. Диди отправился за ней, запутал регулятор в тросе и повис, не в силах пошевелиться из страха перерезать воздушные шланги. Я случайно проходил мимо и освободил его. Он немедленно нырнул обратно сражаться с корзиной. Наполнил её и дёрнул за линь, чтобы помощник на поверхности вытянул. Корзина с грохотом рухнула обратно в корабль. В следующей попытке штатив компаса, который он привязал рядом с корзиной, застрял между двумя поручнями. Диди освободил компас, и корзина снова упала в трюм. Сдавленный крик разнёсся по морю.
Диди снова спас корзину. Он перекинул её через борт корабля, и она пошла наверх отлично. Когда Диди разгружал посуду, пережившую жестокое кораблекрушение и четверть века в море, она оказалась разбитой вдребезги. Бесчувственный товарищ заметил: «Свадьбу, пожалуй, отложим, а, Диди?»
Привязанность Дюма к «Далтону» едва не обернулась трагедией. Однажды мистраль дул слишком сильно, чтобы рисковать шлюпкой, но Диди хотел закончить съёмку сцены в кормовой надстройке, поэтому он нырнул в бушующий прибой с камерой. Он пошёл вниз один, его бросало в тяжёлых волнах. На шести футах под поверхностью вода была спокойной и сонной, но он чувствовал проходящие над головой гребни по усилившемуся давлению на барабанные перепонки. Он ощущал проходящие волны вплоть до двадцати футов в неподвижной воде. Глубоко в одинокой тишине, зная, что никто из нас не последует за ним, шёл Диди, опасаясь малейшего происшествия, чувствуя себя уязвимым и беззащитным.
Путь его был обычным: войти в люк машинного отделения, проплыть по большому туннелю к проёму, который мы проделали, и добраться до кормовой надстройки, куда мы возвращались с гордостью, как мальчишки, забравшиеся в самую верхнюю развилку дерева.
В машинном отделении Дюма почувствовал, что его что-то держит за левый воздушный шланг — впускную трубку. Маска сильно ограничивает боковое зрение, как шоры у лошади. Дюма не мог разглядеть препятствие. Он попытался повернуть голову, но помеха мешала. Чем бы это ни было, шланг натянулся. Диди завёл руку за голову и нащупал трубу, покрытую моллюсками «собачьи зубы». Он порезал руку об острый край.
Затем перед собой он увидел трубу, тянувшуюся к его голове и проходившую над левым плечом. Она вся щетинилась ракушками. Труба проходила между его шлангом и шеей. Каким-то образом он задел шлангом за обломанный конец этой трубы и проплыл дальше. Он висел, как кольцо на колышке. Чудом ракушки не перерезали ни шланг, ни сухожилия на шее. Он понятия не имел, как далеко прошёл по трубе.
Он уронил камеру и повис, не шевеля ни мускулом, вознося благодарность провидению за то, что в «Далтоне» не было течения. Он был на глубине ста футов, отрезан от товарищей бушующим прибоем, зная, что никто из нас не собирался к нему присоединяться.
Дюма завёл руки назад и схватился за трубу обеими руками, чтобы она не касалась его шеи и шланга. Он потянул себя назад, дюйм за дюймом, перехватываясь руками по ракушкам, готовый изрезать ладони в ленту, лишь бы слезть с этой трубы. Бесконечно долго он пятился, наблюдая, как труба медленно проплывает мимо его маски, на ширину ладони за раз.
Его рука нащупала обломанный конец трубы — и он освободился. Самое долгое подводное путешествие Дюма составило десять футов. Не обращая внимания на руки, он подобрал камеру. Он побежал по туннелю и снял последний кадр неземной рубки в сверхъестественном свете под штормом. Закончив работу, он вернулся к лестнице маяка и высунул маску из солёной воды. Волна подбросила его к каменным ступеням, и он, тяжело ступая, поднялся к маяку.
После злоключения Дюма на трубе мы установили правило: никогда не спускаться в одиночку. Это стало началом командных погружений — сути работы с аквалангом.
Море позволяет каждому затонувшему кораблю иметь личность, которая ярко проявляется для водолаза. В своей надводной жизни затонувшие суда имели трагические или комические, скучные или авантюрные карьеры. Мы любим проверять историю кораблей до того, как они ушли в глубины, и иногда нам удавалось раскопать пикантные прегрешения в прошлом сонной старой épave. Таков был случай с «Далтоном» — дикая рождественская попойка, и ещё одно — приключение горячего испанского грузового судна «Рамон Мембру», лежащего к востоку от Кавалера на Лазурном Берегу.
Седеющий фермер рассказал нам эту историю в кафе в Кавалере. Мы днями охотились за этим человеком, видевшим, как «Рамон Мембру» затонул в 1925 году. «Это было на рассвете, месьё, — начал он. — Я сижу на скалах Кап-Лардье с удочкой. Вижу поразительное зрелище — огромный корабль, идущий прямо на меня. Увидеть большое судно так близко к берегу — уже странно, но увидеть, как оно надвигается прямо на тебя — немыслимо. „Рамон Мембру“ ударяется о риф с ужасным грохотом. Он яростно врезается в риф. Нос взбирается на берег, а корпус изгибается, словно кусок желе. Там он и остаётся». Через двадцать лет свидетель всё ещё дрожал от волнения при мысли об этом.
«Весь день испанцы грузят шлюпки чемоданами и сундуками и везут их на пляж. Таможенник из Кавалера возмущается. Он заявляет, что если они выгрузят ещё хоть немного контрабанды, он опечатает груз — а это целый корабль испанских сигар.
На следующий день прибывает океанский буксир. Он очень осторожно стаскивает корабль за корму. „Рамон Мембру“ всплывает — чудо, месьё. Буксир подаёт трос на нос „Рамона Мембру“, чтобы взять судно на буксир. Трос лопается!
Берег совсем рядом, и свежий ветер снова толкает корабль к скалам. Буксир понимает, что терять время нельзя, и успевает закрепить другой трос. „Рамон Мембру“ отбуксировывают в Кавалер.
Той ночью деревню поднимают с постели. Испанский корабль пылает в гавани! Все сигары горят. „Рамон Мембру“ идёт ко дну».
Мы нашли «Рамон Мембру» в нескольких сотнях ярдов от городского мола, в мутной воде изумрудного цвета. Мы удивились, обнаружив судно водоизмещением пять-шесть тысяч тонн. Люди, рассказывающие о затонувших кораблях, склонны преувеличивать, особенно жители юга Франции. Но наш фермер был моряком и говорил правду. Корабль был расплющен в водорослях, и лишь корма и носовая часть выступали рельефно. Вокруг него в песке был странный ров. Внутри корабля мы ничего не нашли — даже призрака сигарной бандероли.
Но там мы встретили лиш (liches). Лиш — пелагическая рыба размером с человека. Она родственна тунцу, но стройнее и грациознее. Её никогда не ловят на лески, и она уходит из сетей. Надо провести некоторое время в море, чтобы увидеть лиша. Благородное зрелище — огромный серебристый обтекатель, движущийся в царственной свободе. Лиши гуськом пересекали голую равнину и проходили близко к сигарному кораблю, словно следуя по первобытному торговому пути. В один день они были торопливыми и нервными, на другой — расслабленными и игривыми. Их приходы и уходы были непредсказуемы. Днями не было видно стада, потом они снова проходили вереницей, как караван в пустыне.
Под нашей водной гладью у Пор-Кро лежал крошечный рыболовный траулер — чистый, недавно принятый морем остов; сети аккуратно сложены на палубе, пробковые поплавки натягивали панели. Мы не стали осквернять невинное судёнышко, но сеть подала нам идею. Мы решили снять действующий промысловый трал, движущийся по дну. Никто не видел трал в действии. Рыбаки, проводившие жизнь за волочением дна, знали сеть лишь теоретически. Если найти правильное место, она поднимает рыбу: вот и весь корпус знаний о тралах.
Сидя на возвышении над травянистым дном, я увидел приближающийся буксирный трос сети. Он изгибался назад к жёсткому раскрыву, который скрёб по дну, сминая травы и сея опустошение среди крошечных обитателей прерии. Рыбы разлетались прочь, как зайцы от жнейки. Огромный мешок сети проплыл мимо меня, раздутый водой. Сломанная трава медленно поднималась в следе разрушения. Я был поражён тем, сколько рыб спасалось от этого чудовища и как много оно уничтожало будущих рыбных запасов и пастбищ. Метод подводного земледелия человека, казалось, заключался в том, чтобы выжечь акр, собрав лишь малую часть урожая. Диди повис вниз головой на буксирном тросе и снимал прямо в пасть дракона, чтобы добыть доказательства того, сколько рыб уходит и сколько питомника губится.
Были сети и побольше — завеса противолодочных заграждений, перекрывавшая вход в Йер. В начале войны главные ворота обслуживал глубоководный буксир «Полифем». Уже вышедший из расцвета, он был назначен охранять двери, как пожилой консьерж парижского дома. По ночам «Полифем» закрывал ворота, становился на якорь и засыпал с ключом в руке. Он дремал там в ночь на 27 ноября 1942 года, когда в Тулоне взорвался флот. «Полифем» совершил самоубийство и затонул, всё ещё пришвартованный к сети.
Мы навестили его год спустя. Он лежал на глубине шестидесяти футов исключительно чистой воды, и его клотик — верхушка грот-мачты — находился всего в четырёх футах от поверхности. Когда мы опустили под воду маски, у нас закружилась голова. Её стопятидесятифутовый корпус был обнажён, и рангоут с мачтами, возвышавшиеся нетронутыми, лишали ощущения, что это затонувший корабль. Лёгкий крен на правый борт добавлял реалистичности. На нём ещё не было ни единой водоросли — лишь налёт, не скрывавший краски.
Внутри, ниже палуб, не было абсолютно ничего. Команда обчистила его с дьявольской тщательностью, прежде чем открыть кингстоны. «Полифем» был опрятным самоубийцей — голый, как квартира при последнем осмотре перед тем, как приедут грузчики.
На картах Йерской бухты есть крошечный кружок с пометкой épave — некролог шеститысячетонному испанскому грузовому судну «Феррандо», затонувшему пятьдесят лет назад. Он нанесён на карту с точностью, но найти затонувший корабль под чертёжным столом — совсем другое дело. Местный лодочник вывез нас в своей лодке и потерял уверенность, когда мы прибыли на место. «Я не уверен, — сказал он. — Где-то здесь…» Мы увидели бочку-буй, пришвартованную в пятистах ярдах. Проводник никогда её раньше не видел. «Наверное, рыбаки поставили отметить, где потеряли сеть», — сказал он.
Дюма спустился на сто футов по линии буя и оказался на могиле «Феррандо». Корабль был почти скелетом, увешанным поколениями рыболовных сетей. Судно лежало на левом борту, так что уцелевшие палубные плиты стояли, как разбитые артиллерией стены.
Дюма заплыл в главный грузовой люк — большой и тёмный, как портал собора. Внутри голубой свет лился из иллюминаторов правого борта и проржавевших отверстий, а далеко в корпусе большой луч света входил через пролом, проделанный задолго до этого болтавшимися водолазами в скафандрах, разграбившими «Феррандо». Дюма проплыл по нефу и нашёл на наносном песке в кормовом трюме четыре фарфоровых тарелки в чёрных прожилках. В огромном корпусе был разбросан щебень серо-зелёных камней, таких же уродливых, как в бреду. Камни застыли застывшими каскадами вокруг грузовых люков. Диди поднял полевой серый камень и разбил его о переборку. Тот рассыпался блестящими чёрными осколками. Это был груз «Феррандо» — битуминозный уголь с налётом пятидесяти лет в океане.
Снаружи, у затонувшего корабля, он оглядел пустыню чёрных надгробий — торчащих створок гигантских мускулов-пинн. Сети на «Феррандо» были решёткой кладбищенского участка, в котором были погребены надежды рыбаков. Они знают, что больше всего рыбы водится у затонувших судов, и знают, что затонувшие суда хватают сети. Если вести трал чуть рядом — будет хороший улов; слишком близко — и потеряешь всё.
Диди проплыл сквозь раковины-пинны. В ста ярдах от винта он наткнулся на небольшой амфитеатр в песке. В центре лежала крошечная японская фарфоровая чашечка для сакэ — нежная, как яичная скорлупа, и неповреждённая. Он положил её в свой вещмешок и продолжил путь через россыпь гильз от артиллерийских снарядов, упавших с учебных стрельб, и нашёл дешёвую глиняную миску. Время, проведённое в море, добавило ей дорогую на вид кракелюрную глазурь. Он убрал её в мешок.
Подводная таблица, управлявшая его визитом, подсказывала, что время на исходе, если он хотел всплыть без длительной ступенчатой декомпрессии. Когда он начал подниматься, он увидел математически прямую песчаную дорогу, проложенную по дну. Он остановился её рассмотреть. Дорога уходила ровно в дымку в обе стороны. Кто или что сделало эту дорогу? Куда она ведёт?
Диди всплыл с двумя тарелочками. На следующий день мы вернулись посмотреть на таинственную дорогу, но бочка-буя не было. Мы ныряли снова и снова, чтобы найти «Феррандо». Мы так и не смогли обнаружить затонувшее судно. Чашечка для сакэ и кракелюрная миска стоят в новом доме Диди в Санари, и любой гость, спросивший о них, получает допрос о том, что ему известно о римских дорогах на дне моря.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 2. Rapture of the Deep (Азотный наркоз) — «Безмолвный мир»
