Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
ГЛАВА 2
Rapture of the Deep (Азотный наркоз) — «Безмолвный мир»
Первое лето в море с аквалангом было памятным. Стоял 1943 год, в моей оккупированной стране шла война, но в упоении от погружений мы и думать забыли об этих невероятных обстоятельствах. В Villa Barry жили Дюма; Тайе с женой и ребёнком; Клод Ульбрек, кинооператор, с женой; Симона и я с нашими двумя детьми. Частыми гостями были Роже Гари с женой. Он был моим старым личным другом, директором марсельской лакокрасочной фабрики. Оккупационным войскам мы, должно быть, казались беспечной курортной компанией.
Первоочередной задачей погружений было прокормить нашу банду — двенадцать человек. Тайе съездил в деревню и привёз пятьсот фунтов сушёной фасоли, которую мы хранили в угольном ящике и ели на завтрак, обед и ужин, изредка разбавляя однообразие попавшимся червяком. Погружения сжигают больше калорий, чем работа на сталелитейном заводе. Нам удалось раздобыть карточки «тяжелого труда», которые давали несколько граммов масла и больше хлеба. Мясо было редкостью. Рыбы мы ели мало. Мы подсчитали, что в нашем ослабленном физическом состоянии подводный охотник потратит больше калорий, преследуя и одолевая рыбу, чем восполнит его порция добычи.
Тем летом мы совершили пятьсот погружений с аквалангом. Чем привычнее он нам становился, тем больше мы боялись внезапной катастрофы, к которой, как нас научил опыт несчастных случаев с кислородными аппаратами и помпами Фернеза, следовало быть готовыми. Всё было слишком легко. Каждый инстинкт твердил, что мы не можем так легкомысленно вторгаться в море. В глубине таилась непредвиденная ловушка, которая могла захлопнуться в любой день — для Дюма, Тайе или меня.
Наши друзья на берегу слушали подводные отчёты с убийственной скукой. Нас вынудили заняться фотографией, чтобы показать им, что мы видели. Поскольку под водой мы постоянно двигались, начали с киносъёмки. Наша первая камера — допотопный Kinamo, купленный мной за 25 долларов. Папа Хайнич, венгерский беженец, отшлифовал для него отличный объектив; Леон Веш, механик с миноносца Le Mars, изготовил водонепроницаемый корпус. Раздобыть 35-мм киноплёнку в военное время было невозможно. Мы скупили пятьдесятифутовые катушки плёнки для Leica и склеивали негативы вместе в тёмной комнате.
Одним из мест съёмок был остров Планье, на главном марсельском рейде, где стоит знаменитый маяк, который отступающие немцы бессмысленно разрушили в 1944 году. Под Планье, на коварном скалистом плато, покоился пятитысячетонный британский пароход «Далтон» — нос на пятидесяти футах воды, а корма круто уходила в глубину. Судно постигла занятная судьба.
Зафрахтованный греческой судоходной компанией, «Далтон» вышел из Марселя рождественской ночью 1928 года с грузом свинца. Привлечённый светом Планье, как москит лампой, пароход направился прямиком к острову, сильно ударился и затонул. Смотрители маяка спустились по скалам и спасли всю команду. По их рассказам, все до одного были пьяны — от юнги до капитана. Праздничное настроение охватило всех без разбора.
Получив разрешение от администрации маяка, Тайе, Гари, Дюма, Ульбрек и я высадились с еженедельного снабженческого катера, захватив акваланги, гарпуны, арбалеты, камеры, воздушный компрессор и еду. Смотрители маяка нервничали, гадая, когда нацисты разрушат маяк или когда британская подводная лодка всплывёт ночью и захватит остров.
Мы спустились по каменным ступеням в море и поплыли к форпику «Далтона». Глубина заявляла о себе драматически — резким обрывом скалы и ощущением «клина» в ушах по мере погружения. Стремительное падение в толщу давления иногда кажется, будто вгоняешь голову как клин, потом уши «откладываются» при глотании, и чувствуешь себя легко.
Мы миновали выпирающий нос и двинулись вдоль длинных бортов в синеву, мимо полуобрушившихся стен к покорёженной палубе с зияющим грузовым люком. Мы нырнули в люк, моргая и расширяя зрачки в темноте. Трюм оказался огромным туннелем, уходящим вниз. Его дно было устлано песком и железными плитами, а там, где «Далтон» разломился при ударе, зияло устье огромного рваного туннеля, уходящего в ещё более глубокое море. Я висел в тёмном туннеле и смотрел, как мои товарищи спускаются мимо рваных железных зубьев. Они выпускали пары пузырьков, похожие на локомотивные.
Мидель корабля зарос рваными леерами — настоящими джунглями, в которых кружили зубан и чёрный лещ, словно птицы. Под разрушенным мостиком мы добрались до главного штурвала машинного отделения, глубоко инкрустированного и почти скрытого роем мелких помфретов — «мух моря». Переборки геометрически узорчато заросли листвой, под которой были погребены трубы и манометры. Мы находились на глубине ста футов, в зоне непредсказуемого. Мы зависли там, глядя вниз по склону, и увидели в обрамлении разлома корпуса, дальше за песчаной дюной, оторванную кормовую часть «Далтона». Конструкция лежала на тридцать футов глубже, неповреждённая и манящая, с двумя всё ещё стоящими мачтами.
Мы начинали погружения с аквалангом без каких-либо планов по достижению больших глубин. Мы хотели провести некоторое время на шестидесяти футах, но море заманило нас глубже. Теперь мы оказались в рискованном семнадцатисаженном слое. Где же лежал предел глубины? Возможно, он был в дразнящей открытой дюне между двумя половинами «Далтона». Мы решили, что лучше всплыть и всё обдумать.
На острове мы столкнулись с насущнейшей обыденной проблемой — как прокормиться. Водолазу требовалось четыре фунта мяса в день. Тайе и Дюма решили бросить вызов закону, согласно которому рыба не восполняет калорий, потраченных на её добычу. Большие груперы вокруг форпика «Далтона» никогда не были объектом охоты и стояли почти неподвижно под гарпуны и болты Дюма. Мы варили котлы буйабеса. Мы разделывали рыбу, но не потрошили её для котла. Голова, глаза, мозги и внутренности придавали неописуемые нюансы вкуса, утраченные в изысканной кулинарии. Глаз, конечно, можно было не есть, но бульон впитывал превосходные соки требухи, которую выбрасывают все, кроме примитивных народов.
Групер, на которого мы охотились, был крупным видом, называемым меру, практически неизвестным на провансальских рынках, пока подводные охотники в масках не начали спускаться и гарпунить их. Промысловые рыбаки видели их через вёдра со стеклянным дном, но не могли поймать сетями. Их редко ловили на ручной крючок. Попавшись на крючок, меру забивается в расщелину и устраивает упорную осаду, растопыривая шипы и упираясь в укрытие. Арабы выманивают его, свешивая осьминога снаружи и делая своевременный рывок — иногда это приносит меру, но чаще нет. Хитрый способ выбить зацепившегося групера — пустить по леске тяжёлый груз. Когда «посыльный» ударяет меру по морде, тот на миг расслабляет шипы от шока. Рывок в этот момент может освободить рыбу или хотя бы продвинуть её на несколько дюймов вперёд. Отправляя «посыльных» одного за другим и терпеливо выбирая момент для рывков, можно одолеть оборону.
Один из ужинов Диди с меру — сорокафунтовый экземпляр — задал ему жуткую погоню. Он повстречал его у «Далтона». Меру продемонстрировал замечательную скорость, с которой рыбы учатся иметь дело с подводными охотниками. Он держался на безопасном расстоянии от гарпунного ружья и, наконец, развернулся и направился в свою крепость. Дюма видел последний шанс и выстрелил. Гарпун пронзил меру. Крупная рыбина рванула, потащив Диди. Она нырнула под корпус, затягивая Дюма в опасную ситуацию, где его грудь скребла по песку, а баллоны акваланга гремели о тяжёлую обшивку сверху. Ситуация с осадой перевернулась: теперь человека заклинивало в расщелине рыбой. Меру скрылся из виду, затаскивая Диди всё глубже в ловушку. В почти полной темноте Диди видел только поплавок на своей гарпунной лине. Поплавок застрял между скалой и железом, удерживая рыбу на месте.
Дюма перерезал линю и выполз задом наперёд, молясь, чтобы проржавевший корпус выдержал удары его воздушных баллонов. Над ним обшивка во многих местах была проржавевшей насквозь. Он выбрался наружу и оценил ситуацию. Он решил добыть дерзкую рыбу, если сможет. Он всплыл, нырнул внутрь корпуса и нашёл свой поплавок в рваной яме. Первый рывок пробудил боль рыбы. Мощным рывком она утянула его обратно в лабиринт. Он пошёл рука за рукой по лине и ухватился за гарпун.
Завязалась яростная схватка в темноте, в облаках песка, взметённого борющимися телами. Наконец Диди взял контроль и развернул меру к выходу. Затем он ухватился за гарпун, как за руль, и рыба дала ему быструю прогулку по извилистому лабиринту к открытому дну. Тяжёлый способ добыть рыбу, но мы были голодны.
Мы набрались смелости перед неизбежным — нужно было спускаться к кормовому отсеку «Далтона». Другого способа узнать пределы акваланга не было. Мы планировали вдоль длинного днища и вынырнули в чистый зловещий провал, где на ста тридцати футах воды лежала кормовая часть. В кристальном море это место имело волшебный вид. Предметы больше не отбрасывали теней. Мачты, железные плиты и люди висели большими и мягкими в свете, льющемся отовсюду.
Настил юта исчез, обнажив сплетение стальных балок и шпангоутов. Не было привычной мягкой зелёной и бурой водоросли. Биологическая оболочка была твёрдой и острой. На шканцах стояла странная конструкция, похожая на Ковчег Завета, который носят по улицам в Дни Святых. Это был старомодный кокпит, над которым возвышался аварийный штурвал с выбитыми спицами, стоящий на фоне роя мелких чёрных рыбок.
Мы нерешительно подплыли к гакаборту и посмотрели вниз, на тусклый песок, уходящий к аморфному горизонту. Нам казалось, мы чувствуем себя так же комфортно, как на пятидесяти футах. Мы обретали дополнительное чувство моря, своего рода самодиагностику глубины. Мы размышляли о своих ощущениях, стараясь не воображать симптомы, которых не было.
Прежде чем оттолкнуться от гакаборта, мы инстинктивно ощупали воду, убеждаясь, что она поддержит нас, когда мы покинем корабль. Мы перевалились через поручни и оказались на дне моря. Лопасти винта «Далтона» были наполовину зарыты в взбаламученный песок, казалось, изваянный последними конвульсиями винта. Под аркой кормы, глубже, чем мы когда-либо были, мы не чувствовали необычного дискомфорта, но лишнее усилие заставляло нас задыхаться. Если мы плыли слишком быстро или пытались поднять тяжёлые предметы, дыхательный цикл сбивался.
Мы оттолкнулись к поверхности, выпуская тройные шлейфы пузырей над остовом, и прошли мимо скального склона под каменной лестницей маяка Планье. Внезапно моя маска потеряла фокус, и по глазным яблокам замелькали сверкающие скотомы. Я ухватился за скалу и закрыл глаза. Это было наказание моря. Наконец я взглянул на то, какой была жизнь. Она была весело нормальной. Игра теней от волн лениво скользила по камням. Мои спутники исчезли. Я всплыл и сел на каменные ступени, а Средиземное море смеялось на солнце. Позже я узнал, что этот феномен возникает во время декомпрессии, когда ухо, содержащее органы равновесия, закладывает, и у водолаза на миг начинается головокружение и звёздочки перед глазами. Эффект не имеет последствий.
Дюма верил, что акваланг может увести нас глубже — после того, как мы несколько раз благополучно возвращались с двадцати двух саженей тем первым летом. Он решил попробовать предел, которого может достичь человек в тщательно контролируемом экспериментальном погружении. Мы рассудили, что он не пробудет внизу достаточно долго, чтобы заработать приступ «кессонки».
Мы уже кое-что знали о кессонной болезни благодаря пионерским работам французского учёного Поля Бера в 1870-х и продвинутым исследованиям более поздних британских и американских физиологов. Кессонная болезнь, или декомпрессионная болезнь — это мучительное, калечащее, а иногда и смертельное заболевание водолазов, первое заметное медицинское наблюдение которого было сделано на кессонных рабочих, трудившихся в сухих герметичных шахтах при рытье котлованов под опоры Бруклинского моста. Рабочие часто поднимались наверх в искалеченных позах, напоминавших их товарищам модную тогда женскую позу под названием «греческий изгиб» (the Grecian bend). С тех пор эта ужасная и легко предотвратимая напасть называется «bends» (кессонка).
Она вызывается тем, что водолаз под давлением дышит многократно увеличенным количеством азота — инертного газа, составляющего 78 процентов атмосферы и не полностью выводимого с выдохом. Вместо этого он переходит в раствор в крови и хрящах. Когда водолаз поднимается в зону меньшего давления, азот выходит из раствора и превращается в пену — по тому же принципу, что и при открывании бутылки шампанского. CO₂ в шампанском, находившийся под давлением пробки, театрально расширяется при освобождении. То же самое происходит с азотом в теле водолаза при переходе в зону меньшего водяного давления. В лёгких случаях пена вызывает боли в суставах. В тяжёлых — пузырьки азота могут закупорить вены, перекрыть спинномозговые ганглии или вызвать мгновенную смерть от эмболии сердца.
Октябрьским днём 1943 года мы прибыли в средиземноморскую рыбацкую деревню на встречу с участниками испытания. Стометровый отрезок узловатой верёвки, лежавшей на пирсе, осматривали месье Матьё, инженер порта, и мэтр Годри, уиссье. Этот французский чиновник лицензирован Республикой как судебный пристав, безупречный свидетель и следователь. Его показания принимаются без оспаривания в любом суде. Инженер и уиссье методично пересчитали и промерили метрические узлы на верёвке, по которой Фредерик Дюма должен был спускаться в море.
Два катера, полные свидетелей, сопровождали «осуждённого» в море. Первый катер буксировал второй, в котором находились Диди и я, смущённые вниманием толпы. Мы обсудили все мыслимые проблемы погружения, Диди сам себя взвесил, каталогизировал всё, что могло случиться, и был готов к этому. Погружение было хорошо спланировано. Он будет погружаться в чистую спокойную воду, в новеньком акваланге и с тяжело нагруженным поясом, спускаться ногами вниз без излишнего напряжения вдоль узловатой верёвки до максимально возможной глубины. Там он сбросит грузы, привяжет их к верёвке и быстро поднимется на поверхность. Когда верёвку поднимут, она покажет, какой глубины он достиг. После всех ужасов размышлений об этом Диди считал само погружение формальностью.
Буксир встал на якорь на глубине двухсот сорока футов. Небо было облачным, и ранний осенний ветер гнал мутную, белогривую, секущую рябь мимо наших бортов. Воздух был сырым и холодным. Как страхующий Дюма, я вошёл в воду первым и был тут же отнесён течением от катера. Я изо всех сил поплыл обратно к трапу и с трудом удерживался рядом. Диди вошёл в воду. Шкипер буксира расстроился при виде людей, покидающих судно в такое море, заметался, бросая нам концы. Дюма отсалютовал его галантности и пошёл ко дну. Он делал это неохотно, потому что был перегружен. Под водой он обнаружил, что при повороте головы влево зажимается шланг подачи воздуха. Я поплыл к узловатой верёвке, когда её бросили за борт. Я ухватился за верёвку, запыхавшись, а большое погружение ещё даже не началось. Дюма снова ушёл под воду.
Я посмотрел вниз и увидел, как Диди опускается под грузами, работая всеми конечностями против течения, чтобы добраться до ходового конца. Когда он ухватился за него, из регулятора вырвался шлейф воздуха — признак истощения. Он отдохнул на верёвке мгновение, а затем быстро опустился рука за рукой в мутное, стремительное море.
Всё ещё задыхаясь после борьбы на поверхности, я последовал за ним к своему посту наблюдения на глубине ста футов. Сознание плыло. Диди не посмотрел вверх. Я видел, как его кулаки и голова тают в мутной воде.
Вот как он описывал рекордное погружение:
«Свет не меняет цвет, как обычно бывает под мутной поверхностью. Я не вижу чётко. То ли солнце быстро садится, то ли глаза слабеют. Я достигаю узла на ста футах. Тело не кажется слабым, но я всё время задыхаюсь. Проклятая верёвка висит неровно. Она уходит в сторону, в жёлтую жижу. Уходит всё больше. Верёвка тревожит меня, но на самом деле я чувствую себя замечательно. У меня странное чувство блаженства. Я пьян и беспечен. В ушах звенит, во рту горький привкус. Течение шатает меня, словно я слишком много выпил.
Я забыл о Жаке и людях в лодках. Глаза устали. Я спускаюсь ниже, пытаясь думать о дне, но не могу. Меня клонит в сон, но я не могу уснуть в таком головокружении. Вокруг немного света. Я тянусь к следующему узлу и промахиваюсь. Тянусь снова и привязываю к нему свой пояс.
Подъём — весёлый, как пузырёк. Освободившись от груза, я тяну за верёвку и взлетаю. Пьяное ощущение исчезает. Я трезв и взбешён, что упустил цель. Прохожу Жака и спешу наверх. Мне говорят, что я был внизу семь минут».
Пояс Диди был привязан на глубине двухсот десяти футов. Уиссье засвидетельствовал это. Ни один независимый водолаз не опускался глубже. И всё же субъективное впечатление Дюма было таким, будто он был чуть ниже ста футов.
Опьянение Диди было азотным наркозом — фактором физиологии погружений, который изучал капитан А. Р. Бенке, ВМС США, за несколько лет до того. В оккупированной Франции мы ничего не знали о его работе. Мы называли это состояние «l’ivresse des grandes profondeurs» (головокружение, или «опьянение» больших глубин). Первая стадия — лёгкая анестезия, после которой водолаз чувствует себя богом. Если проплывающая рыба, как ему кажется, нуждается в воздухе, обезумевший водолаз может вырвать свою воздушную трубку или загубник как возвышенный дар. Процесс сложен и до сих пор является предметом споров среди физиологов подводного плавания. По мнению капитана Бенке, он может быть вызван перенасыщением азотом. К кессонной болезни он не имеет отношения. Это газообразная атака на центральную нервную систему.
Недавние лабораторные исследования приписывают «rapture of the great depths» (головокружение больших глубин) остаточному углекислому газу, задерживающемуся в вязкости нервных тканей. Испытательные погружения ВМС США показали, что странная радость не возникает у глубоководных водолазов, в чьей подаче воздуха азот заменён гелием. Единственная в мире промышленная гелиевая скважина находится в Соединённых Штатах и защищена строгим законом, не позволяющим иностранным исследователям её использовать. Водород — ещё один газ легче воздуха — может быть столь же эффективен, как гелий, но он взрывоопасен и сложен в обращении. Швед Цеттерстрём использовал водород в своей воздушной смеси во время впечатляющего глубоководного погружения, но погиб при декомпрессии из-за ошибки персонала на поверхности, не успев внести много данных в этот вопрос.
Лично я весьма восприимчив к азотному опьянению. Оно мне нравится, и я боюсь его как рока. Оно уничтожает инстинкт жизни. Крепкие люди поддаются ему не так быстро, как неврастеничные личности вроде меня, но им труднее от него избавиться. Интеллектуалы пьянеют рано и страдают от острых атак на все чувства, которые требуют напряжённой борьбы для преодоления. Когда они побеждают врага, они быстро приходят в себя. Приятный хмель глубинного опьянения напоминает вечеринки с хиханьками 1920-х, когда флапперы и щёголи собирались, чтобы нюхать закись азота.
L’ivresse des grandes profondeurs имеет одно неоспоримое преимущество перед алкоголем — никакого похмелья. Если человеку удаётся выбраться из её зоны, сознание проясняется мгновенно, и поутру нет никаких ужасов. Я не могу читать отчёты о рекордном погружении без желания спросить чемпиона, насколько он был пьян.
Самую забавную историю о давлении я слышал от сэра Роберта Г. Дэвиса, историка подводного плавания и изобретателя первого аппарата для аварийного покидания подводной лодки. Много лет назад, во время строительства туннеля под рекой, группа политиков спустилась вниз отпраздновать смычку двух стволов. Они пили шампанское, разочарованные тем, что вино оказалось плоским и безжизненным. Оно, конечно, находилось под глубинным давлением, и пузырьки углекислого газа оставались в растворе. Когда отцы города поднялись на поверхность, вино взорвалось у них в желудках, раздуло жилеты и едва не пошло пеной из ушей. Одного сановника пришлось срочно вернуть на глубину для рекомпрессии шампанским.
Сегодня, спустя десятилетие после нашего нерешительного проникновения в зону ста тридцати футов, женщины и старики достигают этой глубины на третьем или четвёртом погружении. На Ривьере летом можно увидеть знакомую картину — фургон обучения аквалангу, управляемый неким месье Дюбуа, который сдаёт аппараты в аренду и даёт инструктаж всем желающим посетить дно. Сотни людей надевают акваланг и уверенно погружаются. Вспоминая зловещие схватки, что выпали на долю Филиппа, Диди и меня, моя гордость за предприятие месье Дюбуа не лишена доли обиды.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Глава 1. Menfish (Рыба-человек) — «Безмолвный мир»
