Оригинальное название: The Silent World — Jacques Cousteau.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет.
Глава 1. Menfish (Рыба-человек) — «Безмолвный мир»
Однажды утром в июне 1943 года я пришёл на железнодорожную станцию в Бандоле, на Французской Ривьере, и получил деревянный ящик, отправленный из Парижа. В нём находилось новое многообещающее устройство — результат долгих лет борьбы и мечтаний, автоматический дыхательный аппарат на сжатом воздухе, задуманный Эмилем Ганьяном и мной. Я поспешил с ним на виллу Барри, где ждали мои товарищи по погружениям, Филипп Тайе и Фредерик Дюма. Ни один ребёнок не открывал рождественский подарок с таким волнением, с каким мы распаковали первый «акваланг». Если бы он заработал, подводное плавание могло бы быть революционизировано.
Мы увидели сборку из трёх баллонов среднего размера со сжатым воздухом, соединённых с регулятором воздуха размером с будильник. От регулятора отходили две трубки, сходившиеся на загубнике. С этим снаряжением, закреплённым на спине, водонепроницаемой стеклянной маской на глазах и носу и резиновыми ластами на ногах, мы намеревались совершать свободные полёты в глубинах моря.
Мы поспешили в укромную бухту, которая скрыла бы нашу деятельность от любопытных купальщиков и итальянских оккупационных войск. Я проверил давление воздуха. Баллоны содержали воздух, сжатый до ста пятидесяти атмосфер. Было трудно сдержать волнение и спокойно обсудить план первого погружения. Дюма, лучший ныряльщик в маске во Франции, оставался на берегу, сохраняя тепло и отдыхая, готовый нырнуть мне на помощь, если потребуется. Моя жена Симона должна была плавать на поверхности с дыхательной трубкой и наблюдать за мной через свою маску, погружённую в воду. Если бы она подала сигнал, что что-то пошло не так, Дюма мог бы нырнуть ко мне за секунды. «Диди», как его называли на Ривьере, мог нырять без акваланга на глубину до 18 м (60 футов).
Друзья закрепили блок из трёх баллонов у меня на спине, разместив регулятор на затылке, и перекинули шланги через голову. Я плюнул на внутреннюю сторону моей небьющейся стеклянной маски и ополоснул её в прибое, чтобы изнутри не запотевало. Я плотно прижал мягкие резиновые отвороты маски ко лбу и скулам. Вставил загубок в рот и зажал выступы зубами. Отверстие размером со скрепку должно было пропускать мой вдох и выдох под водой. Шатаясь под пятидесятифунтовым (22,7 кг) аппаратом, я вошёл в море чаплинской утиной походкой.
Дыхательный аппарат был сконструирован так, чтобы быть слегка плавучим. Я откинулся в прохладной воде, оценивая своё соответствие принципу Архимеда: твёрдое тело, погружённое в жидкость, выталкивается силой, равной весу вытесненной жидкости. Дюма оправдал меня перед Архимедом, прикрепив семь фунтов (3,2 кг) свинца к моему поясу. Я мягко опустился на песок. Я дышал сладким, лёгким воздухом. Слышался слабый свист при вдохе и лёгкое журчание пузырьков при выдохе. Регулятор точно подстраивал давление под мои потребности.
Я всмотрелся в море с тем же чувством вторжения, которое испытываю при каждом погружении. Внизу открывался скромный каньон, полный тёмно-зелёных водорослей, чёрных морских ежей и мелких белых водорослей, похожих на цветы. Мальки паслись в этой сцене. Песок уходил вниз, в прозрачную голубую бесконечность. Солнце светило так ярко, что мне пришлось прищуриться. Руки висели вдоль тела, я лениво работал ластами и двигался вниз, набирая скорость, наблюдая, как берег уплывает назад. Я перестал грести, и инерция понесла меня в сказочном скольжении. Когда я остановился, я медленно опустошил лёгкие и задержал дыхание. Уменьшившийся объём тела снизил выталкивающую силу воды, и я мечтательно опустился вниз. Я сделал глубокий вдох и задержал его. Я поднялся к поверхности.
Мои человеческие лёгкие обрели новую роль — чувствительной балластной системы. Я делал нормальные вдохи в медленном ритме, наклонял голову и плавно плыл вниз, на глубину около 9 м (30 футов). Я не ощущал нарастающего давления воды, которое на этой глубине вдвое превышает поверхностное. Акваланг автоматически подавал мне больше сжатого воздуха, чтобы соответствовать новому слою давления. Через тонкие оболочки человеческих лёгких это противодавление передавалось в кровоток и мгновенно распространялось по несжимаемому телу. Мой мозг не получал субъективных сигналов о давлении. Мне было легко, за исключением боли в среднем ухе и гайморовых пазухах. Я сглотнул, как при посадке самолёта, чтобы открыть евстахиевы трубы, и боль прошла. (Я не пользовался берушами — это опасная практика под водой. Беруши задержали бы карман воздуха между собой и барабанными перепонками. Давление, нарастающее в евстахиевых трубах, вытолкнуло бы мои барабанные перепонки наружу, в конце концов разорвав их.)
Я достиг дна в состоянии транса. Стайка серебристых саргов (морских карасей), круглых и плоских, как блюдца, плавала в скалистом хаосе. Я поднял глаза и увидел поверхность, сияющую, словно дефектное зеркало. В центре этого зеркала виднелся стройный силуэт Симоны, уменьшенный до размеров куклы. Я помахал рукой. Кукла помахала мне в ответ.
Я был очарован своими выдохами. Пузырьки расширялись на пути вверх, через слои с меньшим давлением, но были странно сплющены, как шляпки грибов, из-за своего рвения пробиться сквозь среду. Я осознал, какое значение пузырьки будут иметь для нас в будущих погружениях. Пока на поверхности бурлит воздух — внизу всё в порядке. Если пузырьки исчезнут — это тревога, экстренные меры, отчаяние. Они с рёвом вырывались из регулятора и составляли мне компанию. Я чувствовал себя менее одиноким.
Я переплывал через скалы и сравнивал себя с саргами вполне в свою пользу. Плыть по-рыбьи, горизонтально, было логичным способом передвижения в среде, в восемьсот раз более плотной, чем воздух. Остановиться и висеть, ни к чему не привязанный, без тросов и воздушного шланга к поверхности, было мечтой. По ночам мне часто снилось, что я лечу, раскинув руки, словно крылья. Теперь я летел без крыльев. (С тех пор, после того первого полёта с аквалангом, мне ни разу не снились сны о полёте.)
Я думал о водолазе в шлеме, который добирается туда, где был я, на своих тяжёлых ботинках, с трудом делая несколько шагов, опутанный шлангами и с головой, запертой в медном шлеме. При нырянии в маске я видел его опасно наклоняющимся вперёд, чтобы сделать шаг, сдавленного большим давлением у лодыжек, чем у головы, — калека в чужом мире. С этого дня мы будем проплывать мили страны, которую не знал ни один человек, свободные и наравне с ней, чувствуя своей плотью то, что знает рыбья чешуя.
Я экспериментировал со всевозможными манёврами акваланга — петлями, сальто, бочками. Я стоял вверх ногами на одном пальце и разразился смехом — пронзительным, искажённым смехом. Ничто из того, что я делал, не нарушало автоматического ритма подачи воздуха. Освобождённый от гравитации и плавучести, я летал в пространстве.
Я мог развивать скорость почти два узла, не используя рук. Я взмывал вертикально и обгонял собственные пузырьки. Я опустился на глубину около 18 м (60 футов). Мы бывали там много раз без дыхательных аппаратов, но не знали, что происходит ниже этой границы. Как далеко мы сможем уйти с этим странным устройством?
Пятнадцать минут прошло с тех пор, как я покинул маленькую бухту. Регулятор шипел в ровном ритме на десятисаженной глубине (18 м), и я мог провести там час на запасе воздуха. Я решил оставаться, пока выдержу холод. Здесь были дразнящие расщелины, которые раньше нам приходилось оставлять за спиной в мгновение ока. Я проплыл сантиметр за сантиметром в тёмный узкий туннель, царапая грудью дно и задевая баллонами о потолок. В таких ситуациях человек раздвоен. Одна часть толкает его к тайне, а другая напоминает, что он существо с здравым смыслом, которое может сохранить ему жизнь, если он им воспользуется. Я ударился о потолок. Я израсходовал треть воздуха и становился легче. Мой мозг протестовал, что эта глупость может перерезать мои воздушные шланги. Я перевернулся и повис на спине.
Потолок пещеры был усеян омарами. Они висели там, как огромные мухи на потолке. Их головы и антенны были обращены ко входу в пещеру. Я делал неглубокие вдохи, чтобы грудь не касалась их. Над водой была оккупированная, голодающая Франция. Я подумал о сотнях калорий, которые водолаз теряет в холодной воде. Я выбрал пару омаров, каждый весом около 450 граммов, и осторожно снял их с потолка, не задев колючие шипы. Я понёс их к поверхности.
Симона всё это время плавала на поверхности, следя за моими пузырьками, куда бы я ни направлялся. Она подплыла ко мне. Я передал ей омаров и снова пошёл вниз, когда она всплыла. Она вынырнула под скалой, на которой сидел сонный провансальский обыватель с удочкой. Он увидел, как из волн появляется белокурая девушка с извивающимися в руках омарами. Она сказала: «Не могли бы вы последить за ними?» — и положила их на скалу. Рыбак выронил удочку.
Симона сделала ещё пять нырков с поверхности, чтобы принимать от меня омаров и относить их на скалу. Я всплыл в бухте, вне поля зрения рыбака. Симона завладела своей коллекцией омаров. Она сказала: «Одного оставьте себе, месье. Их очень легко ловить, если делать так, как я».
За обедом, состоявшим из сокровищ погружения, Тайе и Дюма закидали меня вопросами о каждой детали. Мы с упоением строили планы на акваланг. Тайе рисовал на скатерти и объявил, что каждый метр глубины, который мы отвоюем у моря, откроет человечеству триста тысяч кубических километров жизненного пространства.
Тайе, Дюма и я прошли вместе долгий путь. Мы провели восемь лет в море как ныряльщики в масках. Наш новый ключ к скрытому миру сулил чудеса. Мы вспоминали начало…
Нашим первым инструментом была подводная маска — приспособление, известное столетия назад в Полинезии и Японии, использовавшееся средиземноморскими ловцами кораллов в шестнадцатом веке и заново открываемое примерно каждое десятилетие за последние пятьдесят лет. Невооружённый человеческий глаз, почти слепой под водой, отчётливо видит сквозь водонепроницаемые очки.
Однажды воскресным утром 1936 года в Ле-Мурийоне, близ Тулона, я вошёл в Средиземное море и посмотрел в него через маску Ферне. Я был обычным морским артиллеристом, хорошим пловцом, интересовавшимся лишь совершенствованием своего кроля. Море было просто солёной помехой, жгущей глаза. Я был поражён тем, что увидел на мелководье у Ле-Мурийона: скалы, покрытые зелёными, коричневыми и серебристыми лесами водорослей и неизвестных мне рыб, плавающих в кристально чистой воде. Поднявшись, чтобы вдохнуть, я увидел трамвай, людей, столбы линий электропередач. Я снова опустил глаза под воду — и цивилизация исчезла, поклонившись напоследок. Я был в джунглях, которых никогда не видели те, кто плавает на непрозрачной поверхности.
Иногда нам везёт настолько, что мы осознаём: наши жизни изменились. Мы отбрасываем старое, принимаем новое и стремглав бежим по необратимому пути. Это случилось со мной в Ле-Мурийоне в тот летний день, когда мои глаза открылись на море.
Вскоре я жадно вслушивался в слухи о героях Средиземноморья — с их масками Ферне, ластами Ле-Корльё и варварскими орудиями для убийства рыб под волнами. В Санари невероятный Ле-Муань погружался в океан и убивал рыбу из рогатки!
Был ещё фантастический персонаж по имени Фредерик Дюма, сын профессора физики, который гарпунил рыб карнизным прутом. Эти люди пересекали границу двух враждебных миров.
Прошло два года ныряний в маске, прежде чем я встретил Дюма. Он рассказал мне, как это началось для него. «Однажды летом 1938 года я сижу на скалах и вижу настоящего человека-рыбу, гораздо более продвинутого в эволюции, чем я. Он ни разу не поднимает головы, чтобы вдохнуть, а после нырка с поверхности из трубки, которую он держит во рту, выплёскивается вода. Я поражён, видя на его ногах резиновые ласты. Я сижу, восхищаясь его ловкостью, и жду, пока он замёрзнет и ему придётся выйти. Его зовут лейтенант флота Филипп Тайе. Его подводное ружьё работает по той же теории, что и моё. Маска у Тайе больше, чем у меня. Он говорит мне, где взять маску и ласты и как сделать дыхательную трубку из садового шланга. Мы назначаем встречу для охоты. Этот день — большое событие в моей подводной жизни».
Этот день был важен для каждого из нас. Он объединил Тайе, Дюма и меня в команду водолазов. Я уже знал Тайе.
Подводная охота бушевала вовсю — арбалеты, гарпуны, пружинные ружья, стрелы с патронным ускорителем и элегантная техника американского писателя Гая Гилпатрика, который пронзал рыбу выпадами, словно на рапирах. Увлечение привело к тому, что прибрежные воды почти опустели, а коммерческие рыбаки пришли в ярость. Они утверждали, что мы распугиваем рыбу, повреждаем сети, разоряем их неводы и вызываем мистрали своими трубками.
Однажды, когда Дюма нырял, он заметил колоритного типа, наблюдавшего за ним с большой моторной лодки — внушительного мужчину, раздетого до пояса. Он демонстрировал галерею татуировок на торсе: танцовщицы и знаменитые генералы вроде маршала Лиоте и папаши Жоффра. Диди поморщился, когда тип окликнул его, узнав Карбонна, знаменитого марсельского гангстера, чьим кумиром был Аль Капоне.
Карбонн подозвал Диди к трапу и помог подняться на борт. Он спросил, чем тот занимается. «Да так, ныряю», — осторожно ответил Диди.
«Я всегда прихожу сюда отдохнуть от города, — сказал Карбонн. — Мне нравится то, что ты делаешь. Я хочу, чтобы ты проводил свои занятия с моего корабля».
Покровитель Диди услышал о ненависти рыбаков к водолазам. Это его взбесило; курсируя среди рыбацких лодок с волосатой рукой на плече Диди, он заорал: «Эй, вы! Не забывайте — это мой друг!»
Мы подшучивали над Диди из-за его гангстера, но заметили, что рыбаки больше его не трогают. Они перенаправили свои протесты правительству, которое приняло закон, строго регулирующий подводную охоту. Дыхательные аппараты и гарпуны с патронным ускорителем были запрещены. Водолазы обязаны были получать лицензии на охоту и вступать в признанные клубы подводной охоты. Но от Ментона до Марселя побережье опустело от крупной фауны. Была замечена ещё одна примечательная вещь. Крупные пелагические рыбы научились держаться вне досягаемости оружия. Они нагло держались в полутора метрах от рогатки — ровно за пределами её радиуса. Резиновый гарпун, который мог стрелять на 2,4 метра, заставал рыбу чуть дальше 2,4 метра. Они держались в 4,5 метрах от самых больших гарпунных ружей. Веками человек был самым безобидным существом под водой. Когда он внезапно обучился подводному бою, рыба немедленно приняла защитную тактику.
В эпоху ныряния в маске Дюма однажды пошутил в Ле-Брюске, что сможет добыть гарпуном 100 кг (220 фунтов) рыбы за два часа. Он совершил пять погружений в установленный срок, на глубины от 14 м (45 футов) до 18 м (60 футов). В каждом погружении он гарпунил и сражал огромную рыбину за короткое время, пока мог задерживать дыхание. Он поднял четырёх груперов и восьмидесятифунтовую (36 кг) лихть (паломату или леер-фиш)*. Общий вес составил 127 кг (280 фунтов).
Одно из наших любимых воспоминаний — о бойцовской лихте, которая весила, вероятно, около 90 кг (200 фунтов). Диди загарпунил её, и мы ныряли сменами, сражаясь с ней. Дважды нам удавалось вытащить её к поверхности на руках. Крупная рыба, казалось, любила воздух не меньше нас. Она набиралась сил, пока мы выдыхались, и в конце концов королева лихт ускользнула.
Мы были молоды и иногда переступали границы здравого смысла. Однажды Тайе нырял один в декабре в Каркейране, а его собака Сойка сторожила одежду. Температура воды была 52°F (11°C). Филипп пытался загарпунить крупного морского окуня, но вынужден был прервать погоню, когда больше не смог выносить холода. Он оказался в нескольких сотнях метров от пустынного берега. Обратный вплавь был мучительной, одеревеневшей борьбой. Он выполз на скалу и потерял сознание. Ледяной ветер обдувал его. Шансов выжить в таком переохлаждении было мало. Волкодав, движимый необыкновенным инстинктом, укрыл его телом и дышал горячим воздухом ему в лицо. Тайе очнулся с почти парализованными руками и ногами и, шатаясь, добрался до укрытия.
Наши первые исследования физиологии ныряния были попытками понять холод. Вода — лучший проводник тепла, чем воздух, и обладает огромной способностью отводить калории. Потеря тепла тела при морском купании огромна, что создаёт серьёзную нагрузку на центральный обогревательный механизм организма. Тело должно прежде всего поддерживать постоянной свою центральную температуру. Под воздействием холода тело совершает безжалостное стратегическое отступление: сначала отдаёт холоду кожу, а затем подкожный слой путём вазоконстрикции поверхностных кровеносных сосудов — «гусиная кожа». Если холод продолжает отводить тепло, тело жертвует руками и ногами, чтобы сохранить жизненно важный центр. Когда внутренняя температура падает — жизнь в опасности.
* Примечание: даже когда в этой книге приводится английский эквивалент названия рыбы, следует помнить, что вид может отличаться от рыб того же семейства, встречающихся в наших водах.
Мы узнали, что купальщики, укутывающиеся в одеяла, делают абсолютно не то, что нужно. Покрывало не восстанавливает тепло — оно лишь заставляет центральный обогреватель сжигать больше калорий, чтобы прогнать тепло во внешний слой. Этот процесс сопровождается серьёзными нервными реакциями. По той же причине горячие напитки и алкоголь бесполезны для восстановления поверхностной температуры. Мы иногда выпиваем глоток бренди после тяжёлого погружения — скорее ради его угнетающего эффекта, чем в ожидании тепла. Мы поняли, что лучший способ восстановить тепло — самый очевидный: принять очень горячую ванну или встать между двумя кострами на пляже.
Мы обнаружили удивительный факт о практике покрытия себя жиром для холодных заплывов. Жир не прилипает к коже. Он смывается, оставляя лишь тонкую маслянистую плёнку, которая, вместо того чтобы защищать пловца, слегка увеличивает потерю тепла. Жир был бы приемлемой изоляцией, если бы его можно было ввести под кожу, имитируя великолепный жировой подкожный слой кита.
Чтобы защититься от холода, я провёл дни, кроя и вулканизируя прорезиненные костюмы. В первом я выглядел примерно как Дон Кихот. Я сделал ещё один, который можно было слегка надувать для лучшей изоляции, но существовала лишь одна глубина, на которой костюм находился в равновесии, и я бóльшую часть времени боролся, чтобы меня не утянуло вверх или вниз. Другим недостатком этого костюма было то, что воздух устремлялся к ногам, оставляя меня в неподвижном положении вниз головой. Наконец в 1946 году мы разработали костюм постоянного объёма, который используем сейчас в холодной воде. Он надувается выдохами ныряльщика через нос, выходящими под края внутренней маски. Клапаны выпуска воздуха на голове, запястьях и лодыжках сохраняют устойчивость ныряльщика на любой глубине и в любом положении тела. Исследователь Марсель Ишак нашёл его эффективным при погружениях под гренландскими льдинами во время недавней арктической экспедиции Поля-Эмиля Виктора. Дюма разработал «демисезонный» костюм — невесомую жилетку из вспененной резины, которая защищает в течение двадцати минут в холодной воде и сохраняет ныряльщику полную подвижность.
Тщеславие окрашивало наши ранние нырки без акваланга. Мы гордились мыслью, что мы, новички, можем достичь рабочих глубин ныряльщиков за жемчугом и губками, которые начали нырять ещё детьми. В 1939 году на острове Джерба, у побережья Туниса, я стал свидетелем и подтвердил лотлинем замечательное погружение шестидесятилетнего арабского ловца губок. Без дыхательного аппарата он достиг глубины около 40 м (130 футов) при времени погружения две с половиной минуты.
Испытания таких погружений — только для исключительных людей. Когда обнажённый ныряльщик проходит через слои нарастающего давления, воздух в его лёгких физически сжимается. Человеческие лёгкие — это баллоны в гибкой клетке, которая буквально сдавливается под давлением. На глубине около 30 м (100 футов) воздух в баллоне занимает лишь четверть своего объёма на поверхности. На бо́льших глубинах рёбра достигают предела гибкости и могут треснуть или сломаться. Однако рабочая глубина ловцов губок обычно не превышает слоя в три атмосферы, около 20 м (66 футов), где их рёберные клетки сжаты до трети нормального размера. Мы научились нырять на такую глубину без аппаратов. Мы совершали погружения на 18 м (60 футов) длительностью до двух минут, с помощью нескольких килограммов грузов на поясе. На глубине бо́льше 7,5 метров грузы становились тяжелее пропорционально сжатию рёберной клетки, так что возникало беспокойство при несчастных случаях, когда ныряльщик оказывался пригружен ко дну.
Техника ныряния Дюма состояла в том, чтобы плавать лицом вниз под водой, дыша через трубку. Когда он замечал под собой что-то привлекательное, он выполнял манёвр, называемый «coup de reins», буквально «удар поясницы» — ту же технику, которую кит использует для ухода на глубину. Для плавающего на поверхности человека это состоит в том, чтобы согнуться в пояснице и направить голову и торс вниз. Затем ноги с сильным рывком выбрасываются вверх, и ныряльщик устремляется вертикально вниз. Молниеносные погружения требуют хорошо тренированных, широко открытых евстахиевых труб, чтобы справиться с быстро нарастающим давлением.
Когда мы достигли зоны ловцов губок, у нас не было особого чувства удовлетворения, потому что море скрывало загадки, которые мы могли лишь мельком видеть в молниеносных погружениях. Нам нужно было дыхательное оборудование — не столько чтобы нырять глубже, сколько чтобы оставаться дольше, просто чтобы пожить некоторое время в новом мире. Мы попробовали автономное дыхательное оборудование командан Ле-Прёра: баллон со сжатым воздухом, закреплённый на груди, с непрерывной подачей в лицевую маску. Ныряльщик вручную регулировал подачу воздуха клапаном, подстраиваясь под давление и сокращая расход. С лёгким Ле-Прёра мы пережили первые великие минуты досуга в море. Но непрерывный сброс воздуха позволял лишь короткие погружения.
Оружейный мастер моего крейсера «Сюффрен» построил кислородный ребризер моей конструкции. Он превратил канистру противогаза с натронной известью, маленький кислородный баллон и отрезок мотоциклетной камеры в аппарат, который очищал выдох, отфильтровывая углекислый газ через натронную известь. Он был автономным, в нём можно было плавать, и он был бесшумным. Плавание на глубине 7,5 м (25 футов) с кислородным аппаратом было самым безмятежным восторгом, который я испытывал в воде. Бесшумный и одинокий в трансоподобной стране, ты был принят морем. Моя эйфория была слишком короткой.
Мне сказали, что кислород безопасен до глубины 14 м (45 футов). Я попросил двух матросов с «Сюффрена» держать над мной шлюпку, пока я нырял к границе кислорода. Я погружался с торжественной иллюзией. Я был принят морскими джунглями и собирался отплатить им комплиментом: отбросить свои антропоидные привычки, сжать ноги вместе и плыть вниз спинными волнами дельфина. Тайе показал, что человек может плавать на поверхности, не используя рук или ног. Я заимствовал особенности рыбы, несмотря на некоторые помехи вроде моей анатомии и десятифунтового (4,5 кг) свинцового груза, обмотанного вокруг пояса.
Я извивался сквозь удивительно прозрачную воду. В 27 м (90 футов) я увидел аристократическую группу серебристых и золотых морских карасей с алыми жаберными пятнами, как у британских бригадиров. Я подплыл к ним и приблизился вплотную, не встревожив их. Моя рыбья личность оказалась довольно успешной, но я вспомнил, что могу плавать гораздо быстрее, если просто грубо работать ластами. Я погнался за рыбой и загнал её в угол в её пещере. Она ощетинила спинные плавники и беспокойно закатила глаза. Она приняла смелое решение и бросилась на меня, ускользнув в сантиметре. Внизу я увидел большого голубого дентекса (морского леща) с горьким ртом и враждебными глазами. Он висел примерно на глубине 14 м (45 футов). Я спустился, и рыба отступила, сохраняя дистанцию. Затем мои губы начали неконтролируемо дрожать. Веки затрепетали. Позвоночник выгнулся назад, как лук.
Резким движением я сорвал с себя поясной груз и потерял сознание.
Матросы увидели, как моё тело всплыло на поверхность, и быстро втащили меня в лодку.
Неделями у меня болели шея и мышцы. Я решил, что натронная известь, должно быть, была нечистой. Я провёл зиму на «Сюффрене», строя улучшенный кислородный аппарат — такой, который не вызывал бы судорог. Летом я вернулся на то же место у Поркероля и спустился на глубину 14 м (45 футов) с новым аппаратом. Судороги схватили меня так внезапно, что я не помню, как сбросил поясной груз. Я едва не утонул. Это был конец моего интереса к кислороду.
Летом 1939 года я произнёс речь на званом обеде, объясняя, почему война не может начаться как минимум десять лет. Четыре дня спустя я уже был на борту своего крейсера, мчащегося на запад по секретному приказу; на следующий день в Оране мы услышали объявление войны. Вместе с нами на линии стоял дивизион торпедных катеров Королевского флота, один из которых был выведен из строя стальным тросом, намотавшимся на винт. В Оране не было военных водолазов. Я вызвался нырнуть без акваланга, чтобы оценить обстановку.
Даже вид винта не охладил моего пыла: толстый трос был обмотан шесть раз вокруг вала и несколько раз вокруг лопастей. Я собрал пять хороших ныряльщиков с моего корабля, и мы ныряли снова и снова, чтобы разрубить трос. После часов работы по очистке винта мы вползли обратно на свой корабль, едва держась на ногах. Торпедный катер вышел в море вместе со своим дивизионом, и, проходя мимо, команда выстроилась вдоль леера и трижды прокричала «ура» безумным французам. В тот день я усвоил, что тяжёлая физическая нагрузка под водой — безумие. Для такой работы абсолютно необходимо было иметь дыхательный аппарат.
Позже, во время войны, когда я работал в военно-морской разведке в Марселе против оккупационных сил, мой командир настоял, чтобы я продолжал эксперименты с погружениями, когда позволяли обязанности. Ныряние помогало маскировать секретную работу. Я тестировал дыхательный аппарат Ферне, который состоял из воздушного шланга от поверхностного насоса. Шланг проходил через лицо водолаза к клапану-«утконосу», который выпускал непрерывный поток нагнетаемого воздуха. Водолаз отбирал воздух через загубок, всасывая нужное ему количество. Это было самое простое из когда-либо созданных дыхательных устройств. Оно привязывало человека к поверхности и бесполезно тратило половину воздуха, но по крайней мере не использовало коварный кислород.
Однажды на глубине около 12 м (40 футов) я наслаждался полными вдохами насоса Ферне, когда почувствовал странный толчок в лёгких. Рокот выдыхаемых пузырьков прекратился. Я мгновенно сомкнул голосовую щель, запечатав оставшийся воздух в лёгких. Я потянул за воздушный шланг — и он подался без сопротивления. Шланг оборвался у поверхности. Я доплыл до лодки. Позже я осознал, какой опасности подвергался. Если бы я не инстинктивно перекрыл воздушный клапан в горле, оборванный шланг подавал бы мне разреженный поверхностный воздух, и вода сжала бы мои лёгкие в ужасающем «сквизе».
При испытании устройств, от которых зависит жизнь, такие аварии вызывают рвение к совершенствованию. Однажды мы работали над защитой от обрыва шланга, когда Дюма находился на глубине около 23 м (75 футов), дыша через шланг Ферне. Я был в тендере, следил за шлангом и увидел, как он разрывается. Дюма оказался в ловушке под давлением, втрое превышавшем поверхностное. Я схватил шланг, прежде чем он затонул, и лихорадочно вытягивал его, больной от напряжения. Я чувствовал сильные рывки снизу. Затем появился Дюма — краснолицый, задыхающийся, с выпученными глазами. Но он был жив. Он тоже вовремя сомкнул голосовую щель и затем поднялся по шлангу рука за рукой. Мы работали над снаряжением, пока оно не стало работать надёжнее, но насос не мог вести нас дальше. Он приковывал нас на поводок, а мы хотели свободы.
Мы мечтали об автономном дыхательном аппарате на сжатом воздухе. Вместо ручного клапана Ле-Прёра я хотел автоматическое устройство, которое подавало бы воздух водолазу, не требуя от него думать об этом, — нечто вроде системы с клапаном запроса, используемой в кислородных масках высотных лётчиков. Я поехал в Париж, чтобы найти инженера, который понял бы, о чём я говорю. Мне повезло встретить Эмиля Ганьяна, эксперта по промышленному газовому оборудованию огромной международной корпорации. Это было в декабре 1942 года, когда я изложил Эмилю свои требования. Он ободряюще кивнул и перебил меня: «Что-нибудь в этом роде?» — спросил он и протянул мне небольшой бакелитовый механизм. «Это клапан запроса, над которым я работаю, чтобы автоматически подавать кухонный газ в двигатели автомобилей». В то время бензина для автомобилей не было, и велись всевозможные проекты по использованию газов от сжигания древесного угля и природного газа. «Проблема примерно та же, что и у вас», — сказал Эмиль.
Через несколько недель мы закончили наш первый автоматический регулятор. Эмиль и я выбрали уединённый участок реки Марны для пробного погружения. Он стоял на берегу, а я вошёл в воду с головой. Регулятор подавал достаточно воздуха без каких-либо усилий с моей стороны. Но воздух бесполезно вырывался из выхлопной трубки, как в аппарате Ферне. Я попробовал встать на голову. Подача воздуха почти прекратилась. Я не мог дышать. Я попробовал плыть горизонтально — и воздух пошёл в идеально контролируемом ритме. Но как мы собирались нырять, если не могли действовать вертикально?
Замёрзшие и разочарованные, мы поехали домой, анализируя причину таких фокусов регулятора. Вот он, шедевр конструкции: первая ступень эффективно снижает сто пятьдесят атмосфер до шести атмосфер, а вторая контрольная ступень дозирует это до плотности и объёма, пригодных для дыхания. Не доезжая до Парижа, мы нашли ответ.
Когда я стоял в воде вертикально, уровень выхлопа был выше впуска, и эта разница в 15 сантиметров давления позволяла воздуху переливаться. Когда я стоял на голове, выхлоп был на 15 сантиметров ниже, что подавляло поток воздуха. Когда я плыл горизонтально, выхлоп и впуск находились на одном уровне давления, и регулятор работал идеально. Мы пришли к простому решению: разместить выхлоп как можно ближе к впуску, чтобы перепады давления не нарушали поток. Усовершенствование идеально сработало при испытании в бассейне в Париже.
Авторский перевод специально для Абырвалг.нет
← Предыдущая глава: Предисловие — «Безмолвный мир» Жака-Ива Кусто
